Ловушка - Харлан Кобен

— Дэн? Я тут. Проходи.

Голос звучал приглушенно, будто из дальней комнаты. Это мне тоже не понравилось, но отступать было поздно. Всю жизнь отступления дорого мне стоили. Неуверенность исчезла, стало ясно, что делать.

Я зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

Любой другой прихватил бы пистолет или еще какое оружие; такая мысль возникала, но это не мой вариант, да и думать следовало раньше. Кинна сказала, в доме больше никого. А если не так, разберусь по ходу дела.

— Кинна!

— Проходи в гостиную, я сейчас.

Она говорила как-то… слишком спокойно.

Я пошел на свет в конце коридора. Тишину нарушил звук. Я замер и прислушался. Похоже на душ.

— Кинна?

— Переодеваюсь. Еще минутку.

В полутемной гостиной я нашел регулятор света и уже хотел включить лампы поярче, но передумал. К сумраку глаза привыкли быстро. Убогие стенные панели под дерево настоящую древесину напоминали мало — скорее обычный пластик. Два портрета грустных клоунов с огромными цветками в лацканах — такие картинки еще поискать на гаражных распродажах особо безвкусных мотелей. В баре — большущая открытая бутылка немарочной водки.

Мне послышался шепот.

— Кинна?..

Никто не ответил. Я немного постоял — тишина, потом пошел на звук душа.

— Выхожу! — прозвучал голос.

Я замер и похолодел — здесь, вблизи, слова звучали отчетливее. И вот что было особенно странным: говорила совсем не Кинна.

Меня разрывали сразу три чувства. Первое — паника; бежать отсюда. Второе — любопытство. Если голос принадлежал не Кинне, то, черт возьми, кому, и в чем вообще дело? Третье — тоже паника. По телефону я точно слышал Кинну, но что тогда с ней стряслось?

Просто уйти я уже не мог, поэтому сделал шаг назад к гостиной. Тут-то все и началось. В лицо мне ударил ослепительный луч, и я отшатнулся, прикрывая глаза ладонью.

— Дэн Мерсер?

Я заморгал. Женский голос. Поставленный, низкий. До странности знакомый.

— Кто тут?

Внезапно я разглядел в комнате остальных: человека с камерой, еще одного с чем-то вроде микрофона на штанге и роскошную женщину с каштановыми волосами и в деловом костюме.

— Уэнди Тайнс, «Новости Эн-ти-си». Дэн, что вы здесь делаете?

Я уже раскрыл рот, но не выдавил ни звука — та самая ведущая той самой телепрограммы…

— Для чего вы вели в Интернете общение сексуального характера с тринадцатилетней девочкой? У нас есть ваша переписка.

…в которой устраивают ловушку педофилам, потом снимают их и показывают в эфире.

— Вы пришли, чтобы заняться сексом с тринадцатилетней девочкой?

Я осознал суть происходящего и замер. В комнату набежали еще люди — видимо, продюсеры, за ними второй оператор и двое копов. Объективы лезли прямо в лицо. Свет стал ярче, на лбу у меня проступил пот. Я начал сбивчиво оправдываться, но бесполезно.

Через два дня программу показали. Ее посмотрели все.

И Дэну Мерсеру — в точности, как я непонятно с чего предположил, подходя к красной двери — пришел конец.

Заметив, что постель дочери пуста, Марша Макуэйд не стала бить тревогу. Паника пришла позже.

Она проснулась в шесть утра — рановато для субботы — в превосходном настроении. Тэд, ее муж последние двадцать лет, посапывал рядом, лежа на животе и обхватив жену за талию. Он любил спать в майке, но без штанов. То есть совсем — голым от пояса до пят. «Чтобы моему мужичку было где разгуляться», — говаривал он с ухмылкой, на что Марша, изображая распевную тинейджерскую интонацию дочери, отвечала: «Эм-эл-и-и» («Много лишней информации»).

Она выскользнула из объятий, на цыпочках спустилась в кухню и приготовила себе чашечку кофе из новой кофемашины марки «Кериг». Тэд обожал всякие новомодные штуки (мальчишки и их игрушки!), но эта оказалась дельной: берешь пакетик, вставляешь в аппарат, и — оп! — напиток готов. Никаких экранчиков, сенсорных панелек и беспроводной связи с компьютером.

Недавно к дому пристроили еще одну спальню, ванную и кухню с выступающим застекленным углом. Марша сразу полюбила уютную нишу, которую по утрам заливало солнце. Прихватив чашку и газету, она с ногами забралась на широкий удобный подоконник.

Мгновения райского блаженства.

Марша не спеша попила кофе, полистала газету. Еще пару минут — и пора сверяться с расписанием. У третьеклассника Райана в восемь игра. Его баскетбольную команду, второй сезон подряд проигрывавшую все встречи, тренировал Тэд.

— Почему вы никогда не побеждаете? — как-то спросила она мужа.

— Я набираю ребят по двум критериям.

— А именно?..

— Добрый отец и сексуальная мамочка.

В ответ Марша только игриво его шлепнула. Могла бы и взревновать, если бы сама не видела, что за мамаши обычно стоят вокруг площадки, и не знала наверняка: он шутит. В действительности Тэд был отличным тренером, но не в смысле обучения баскетболу, а в том, как ладил с мальчишками. Те обожали и его самого, и отсутствие в нем духа соперничества, поэтому даже бездарные игроки — те, кто унывал и бросал занятия посреди сезона, — приходили к нему каждую неделю. Тэд даже переделал песню Бон Джови: вместо «Ты любовь превращаешь в беду» стало «Ты провал превращаешь в победу». Дети прыгали от радости после каждого забитого мяча, а разве должно быть иначе, когда ты третьеклассник?

У средней, четырнадцатилетней Патрисии, в графике значилась репетиция: девятиклассники ставили сокращенную версию мюзикла «Отверженные». Патрисия выходила лишь в паре небольших сцен, но готовилась усиленно. Старшая, Хейли, уже выпускница, проводила «капитанские занятия» для женской команды по лакроссу.[2]Школьные правила позволяли устраивать такие ранние неофициальные тренировки без наставника. Проще говоря, неформальные встречи, которые скорее предназначались для знакомства с мальчиками.

Большинство родителей из пригородов либо обожали, либо ненавидели спортивные секции. Марша понимала, что по большому счету это не так уж важно, но невольно втянулась в их игры.

Тридцать спокойных минут в начале дня — все, что ей требовалось.

Она допила кофе, сделала в машине еще одну чашку, раскрыла газету на разделе «Мода». В доме по-прежнему стояла тишина. Стараясь не шуметь, Марша поднялась наверх посмотреть на своих подопечных. Райан спал, лежа на боку лицом к двери; до чего похож на отца.

Соседняя дверь — Патрисии. Та тоже еще не вставала.

— Милая!

Дочь зашевелилась, издала невнятный звук. Ее комната, да и комната младшего выглядели словно кто-то продуманно рассовал по комодам динамитные шашки и подорвал все разом: погибшая одежда валялась на полу, раненая свисала с открытых дверец, изображая жертв на баррикадах Французской революции.