Считать виновной - Тесс Герритсен

– Бедный Эдди, – прошептала Миранда. – Надеюсь, он в последний раз оставил ключи в машине.

– Если не Эдди, то кто может желать вам смерти?

– Я могу только гадать. – Она посмотрела на Чейза. – И вы тоже.

– Грешите на Эвелину?

– Она ненавидит меня. И имеет на то полное право. Она и ее дети. – Миранда вздохнула. – И вы тоже.

Он промолчал.

– Вы все еще думаете, что это я убила вашего брата?

Чейз вздохнул. Провел рукой по волосам.

– Я уже не знаю, что думать. Но я знаю, что видел сегодня. Все как-то связано. Должно быть связано.

Он устал, – подумала она. – Растерян. Сбит с толку. Почти как я.

– Может, вам стоит уехать отсюда на несколько дней? Пока ситуация не прояснится.

– И куда я уеду?

– У вас ведь есть друзья.

– Были. – Миранда отвернулась. – По крайней мере, я так думала. Но все изменилось. Я встречаю их на улице, и они проходят мимо не здороваясь. Или перебегают на другую сторону улицы. Или делают вид, что не замечают. – Она посмотрела на него. – Городок слишком маленький. Вы либо вписываетесь в него, либо становитесь чужаком. А убийце вписаться невозможно. – Она откинулась на подушки и снова уставилась в потолок. – К тому же здесь мой дом. Мой дом. Я так долго экономила, откладывала, копила, чтобы собрать на первоначальный взнос. Я не брошу его. Он все, что у меня есть.

– Понимаю. Милый дом.

Прозвучало вполне искренне, но ее задело. Надо же, владелец имения нашел доброе слово для лачуги пастуха.

Раздосадованная, Миранда резко села. И комната тут же закачалась. Она схватилась за голову.

– Послушайте, давайте начистоту. Это обычный коттедж с двумя спальнями. Сырой подвал. Ржавые трубы. На кухне протекает потолок. Это не Чеснат-стрит.

– Сказать по правде, – спокойно сказал он, – я никогда не чувствовал себя дома на Чеснат-стрит.

– Почему? Вы же там выросли?

– Да, вырос. Но мне не было там так же уютно, как здесь.

Странно. Миранда недоуменно посмотрела на него. Да, этот человек определенно не соответствовал стандартам Чеснат-стрит. Она могла представить его в доке или на продуваемой ветром палубе рыбацкой шхуны, но никак не в душной, заставленной антикварной мебелью викторианской гостиной.

– Хотите, чтобы я поверила, будто вы предпочли бы коттедж на Уиллоу-стрит фамильному особняку?

– Понимаю, звучит… как это сказать… фальшиво. Но так оно и есть. Знаете, где я чаще всего пропадал в детстве? В башне. Играл среди всяких сундуков и старой мебели. Только там и чувствовал себя уютно. Больше туда никто и не заглядывал.

– Вас послушать, так получается, что вы были каким-то отверженным в собственной семье.

– В некотором смысле – да.

Она рассмеялась:

– А я-то думала, все Тримейны на одно лицо.

– Можно быть Тримейном и не быть частью семьи. Разве вы ничего подобного не испытывали?

– Никогда. Я всегда ощущала себя частью семьи. Того, что от нее осталось. – Взгляд ее сам собой скользнул к пианино, на котором стояла фотография отца. Не очень качественная, зернистая, сделанная стареньким «кодаком». Он улыбался ей из-за капота своего «шевроле», словно лысый гном в синем комбинезоне.

– Отец? – спросил, перехватив ее взгляд, Чейз.

– Да. Вернее, отчим. Но для меня он был все равно что настоящий отец.

– Я слышал, он работал на фабрике.

Миранда нахмурилась. Похоже, Чейз наводил о ней справки, интересовался какими-то подробностями ее биографии. Но какое ему дело до его жизни?

– Да. Мои родители работали на фабрике. Оба. Что еще вы обо мне слышали?

– Я не наводил справки, если вы это имеете в виду.

– Просто проверяли, да? Прогнали мою фамилию через какой-нибудь компьютер. Не числится ли за мной уголовных преступлений. Нет ли чего на родителей. Кредитная история…

– Ничего подобного.

– Личная жизнь. Это так интересно. Всякие там сомнительные моменты, жареные факты.

– И где бы я все это искал?

– В полицейских архивах. – Закипая от возмущения, Миранда поднялась с дивана и прошла к камину. Остановилась. Посмотрела выразительно на часы. – Уже поздно, мистер Тримейн. Энни будет с минуты на минуту. Вы можете уходить.

– Почему бы вам не сесть? Мне не по себе оттого, что вы то садитесь, то встаете.

– Вам не по себе? У вас же все козыри. Вы все обо мне знаете. Чем зарабатывали на жизнь мои родители. Где я училась. С кем спала. Мне это не нравится.

– И много их было?

Реплика застала ее врасплох. В бессильной ярости Миранда открыла и, не произнеся ни слова, закрыла рот.

– Не отвечайте. Меня это не интересует. Ваша личная жизнь – не мое дело.

– Вы правы. Не ваше. – Она сердито отвернулась. – Что бы вы ни узнали обо мне, это ведь вполне соответствует вашему представлению о дочери фабричного рабочего, не так ли? Так вот, мне стыдиться нечего. Мои родители жили честно, никакого трастового фонда у них не было, так что икру они ложками не ели. Как некоторые, – добавила она язвительно, чтобы не оставлять сомнений насчет того, о ком идет речь.

Он ответил на выпад короткой паузой.

– Знаете, меня удивляет, что вы сошлись с Ричардом. Учитывая ваше отношение к траст-фондам.

– До знакомства с Ричардом у меня никаких проблем с этим не возникало. Потом я узнала его лучше. Увидела, что сделали с ним деньги. Ему ведь ни за что не пришлось бороться. Деньги всегда его защищали. Они сделали его небрежным, невнимательным. Он перестал чувствовать чужую боль. – Она гордо вскинула голову. – Как и вы.

– По-моему, вы не настолько хорошо меня знаете, чтобы делать такие выводы.

– Вы – Тримейн.

– Но я такой же, как вы. У меня есть работа. Я работаю.

– Ричард тоже работал. Его это развлекало.

– Ладно. Насчет Ричарда вы, может быть, и правы. Ему работать было не обязательно. «Геральд» была для него хобби, ради которого стоило вставать по утрам. И ему доставляло удовольствие в разговоре с друзьями в Бостоне называть себя издателем. Но то Ричард. Не пытайтесь навесить на меня ярлык богатенького бездельника. Не получится. Меня изгнали из семьи много лет назад. У меня нет трастового фонда и нет особняка. Но есть работа, которая меня кормит. И которая, между прочим, мне интересна.

Он сказал это сдержанно, но под внешним спокойствием закипала злость. Задела за живое, – подумала Миранда. Какой чувствительный. Смягчившись, она опустилась в кресло у камина.

– Наверное, я сказала немного лишнего.