Чужой - Арно Штробель

Потом мысли соскользнули к G.E.E. и к Габору. Тема невесёлая, однако я ухватился за неё — хотя бы потому, что думать нужно было о чём-то другом.

С чего Габор отстранил меня от крупнейшего контракта? Все проекты, которые я вёл последние годы, завершались успешно. Да, случались задержки — непредвиденные, неизбежные при больших заказах. Рутина. Не повод разворачиваться ко мне спиной, когда на кону серьёзные деньги.

Или тут постарался Бернхард? Он ведь ещё из аэропорта набрал Габора — в красках доложить, что у нас творится.

«Я бы на твоём месте подумал, стоит ли завтра выходить на работу», — и эта его елейная заботливость в голосе. Мерзавец.

Кофе давно остыл. Тепловатая муть в чашке. Похоже, вместе со всем остальным я потерял и чувство времени.

Встал. Пошёл в гостиную — и тут же замер на пороге. Зачем? Вернулся на кухню. Оттуда в прихожую. Вспомнил о газовой колонке и поднялся наверх, чувствуя, как заходится сердце.

Ванная выглядела так, словно здесь рвались снаряды. Полотенца на полу вперемешку с косметикой Джоанны. Флаконы на полке у раковины опрокинуты. Что здесь вытворяли пожарные?

Нижняя панель колонки снята, облицовка брошена на кафель. Путаница медных трубок, фитингов и проводов напоминала вскрытое тело, подготовленное к аутопсии.

Кто-то побывал здесь — или у полотенец в дымоходе другое объяснение? Кого хотели достать? Джоанну? Меня? Или было без разницы?

И опять — неотступное, главное: зачем?

Я спустился по лестнице и застыл в прихожей, глядя на входную дверь. Чужак, возможно, ходил по нашему дому. По самому сокровенному, что у нас есть. Осквернение — другого слова не подобрать.

Может, он заглядывал и в спальню. Касался одеял, которыми мы укрывались после… Нет. Не касался. А если и касался — только одеяла Джоанны. Моё исчезло.

С ума сойти.

Я вернулся на кухню. Беспокойство грызло изнутри, не давая остановиться ни на секунду. Взгляд на часы — сколько прошло с такси? Нужно помнить, который был час тогда. Не помню.

— К чёрту.

Вслух? Похоже, да. Разговоры с самим собой — это уже знак, что рассудок выбрасывает белый флаг?

Оставаться в доме стало невыносимо. Быть здесь, когда Джоанна лежит отравленная в больничной палате, наедине со страхом, который она наверняка испытывает, — нет. Не могу.

Ей понадобятся свежие вещи. Бельё. Полотенца.

Через полчаса я сидел за рулём.

Остаток дня и двое следующих суток я провёл почти безвылазно у Джоанны. Уезжал только ночевать и ненадолго днём — поесть.

Я рассказывал ей о нас. Поначалу каждая фраза начиналась одинаково:

— Помнишь…?

Всякий раз — молчаливое покачивание головой. В конце концов я перестал задавать этот вопрос. Он ранил нас обоих.

Иногда просто сидел рядом молча, глядя, как она спит. Или делает вид. Я замечал по вздрагиванию ресниц, но не мешал — пусть прячется, если так легче.

Говорила она мало. Лишь однажды разговорилась — об Австралии. О детстве, о друзьях. Об отце — почти ни слова. Я не перебивал. Слушал.

На второй день, ближе к вечеру, я вернулся с прогулки по парку при больнице и увидел: Джоанна сидит одетая на моём стуле — том самом, на котором я просидел бо́льшую часть этих двух суток.

— Меня выписывают.

Не «отпускают домой». Просто — выписывают.

Я не сдержался. Шагнул к ней и обнял. Был готов, что оттолкнёт. Она не оттолкнула. Не обняла в ответ, но и не отстранилась. Я закрыл глаза.

Как мало нужно для счастья, когда ничто больше не воспринимается как должное.

В машине мы молчали. Джоанна смотрела в окно со своей стороны, а я боялся: одно случайное слово — и это невесомое, хрупкое обрушится.

Наконец дом. Я нёс её сумку и на ходу, будто невзначай, положил свободную ладонь ей на спину. Она не отшатнулась — но тело мгновенно окаменело, и я убрал руку.

Джоанна сказала, что устала и хочет прилечь. Через полчаса стояла на кухне передо мной: уснуть не удалось, хотя усталость валила с ног.

Я предложил что-нибудь приготовить.

— Ты хорошо готовишь? — спросила она.

— Лучше всего — вместе с тобой.

Она покачала головой и села.

— Нет. Приготовь для нас. А я посмотрю.

Я кивнул. Готовить для неё — пускай маленький, но настоящий шаг навстречу.

В кладовой стоял морозильник. Я вытащил упаковку креветок — и в этот момент раздался звонок в дверь.

Когда я появился из кладовой, Джоанна уже стояла. Страх в глазах.

— Кто это?

— Понятия не имею. Может, опять кто-то с работы — удалил файл и не знает, куда бежать.

Она двинулась за мной, но в проёме между кухней и прихожей остановилась, вцепившись в дверной косяк, словно боялась упасть.

Я открыл дверь и несколько долгих секунд молча смотрел на человека, стоявшего на пороге.

Доктор Бартш. Штатный психолог «Габор Энерджи Инжиниринг». Улыбка — широкая, отрепетированно-участливая. Я нехотя кивнул в знак приветствия. Внутри поднялась злость — горячая, мгновенная.

Значит, вот как они решили от меня избавиться.

— Добрый вечер, господин Тибен, — произнёс он, и улыбка расползлась ещё шире. — Заглянул проведать, всё ли у вас в порядке. Позволите войти?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 15

Мужчина среднего роста, жилистый — и я сразу вижу: Эрик его на дух не переносит. Дважды глубоко вздохнув, он скупым жестом впускает гостя в дом.

— Доктор Бартш. Какими судьбами?

Ещё один врач? Я невольно отступаю вглубь кухни.

Мужчина проводит ладонью по ухоженной окладистой бороде.

— Герр Габор направил меня проведать вас. Ему, разумеется, стало известно, сколь близко вы оказались к катастрофе…

Тут его взгляд находит меня. Задерживается с нескрываемым любопытством.

— Вы, должно быть, Йоанна?

Я так устала. Меньше всего хочется обмениваться любезностями с очередным доктором, и, если в нём есть хоть капля чуткости, он это почувствует.

Прежде чем я успеваю ответить, Эрик уже рядом.

— Йо, это доктор Бартш. Корпоративный психолог из нашей фирмы. Я его не звал — на случай, если ты подумала иначе. Знаю, что тебе сегодня нужен покой.

Может, виновата усталость, но я никак не улавливаю связь. Этот визит — из-за меня? Какое я имею отношение к фирме Эрика? За последние