Ложная память - Дин Кунц

Затем быстро выйти в коридор, найти поблизости шкафчик с хозяйственными принадлежностями — к нему должен подходить ключ от двери его приемной — и засунуть оружие, кобуру и синий мешок за коробки с туалетной бумагой. И вынуть все это оттуда после того, как полиция уйдет.

Бросить вызов зубам времени.

Быстрее, быстрее!

Повернувшись, чтобы вернуться в свой офис, он сообразил, что на ковровой дорожке в коридоре не было кровавых пятен, а ведь если Скит шел по коридору с таким кровотечением, с каким лежал посреди приемной, то все эти ковры должны были безвозвратно погибнуть. В тот самый миг, когда его быстрое, как молния, сознание игрока только намеревалось постичь значение этой странной детали, доктор услышал, как за его спиной открылась дверь Мошлина, и съежился в ожидании обычного: «А, вот и вы, Ариман. У вас есть минуточка?» А потом очередное идиотское словоизлияние.

Но последовало не слово — а пулеизвержение. Доктор не слышал ни одного выстрела, но хорошо почувствовал, как по меньшей мере три пули вонзились в него, начиная от поясницы и по диагонали к правому плечу.

Менее изящно, чем ему хотелось бы, он, шатаясь, шагнул в приемную. Упал на лежавшего на полу Скита. С отвращением откатился от тщедушного наркомана. Перевернулся на спину и посмотрел в дверь.

На пороге, придерживая плечом дверь, держа обеими руками бесшумный пистолет, стояла киануфобичка.

— Вы один из роботов, — торжественно сказала она. — Именно поэтому вы совершенно не обращали на меня внимания во время сеансов. Машины не станут заботиться о настоящих людях, таких, как я.

Ариман увидел в ее глазах то всю жизнь внушавшее ему страх качество, которое не заметил прежде: она была одной из «всезнаек», тех девчонок, которые видели его насквозь, которые дразнили его взглядами, самодовольными улыбками и хитро переглядывались у него за спиной, которые знали о нем что-то такое, чего не знал он сам. После того как ему исполнилось пятнадцать и он обрел свой прекрасный облик, «всезнайки», казалось, разучились проникать сквозь его маску, и он перестал бояться их. И вот это…

Он попытался поднять «беретту» и выстрелить в нее, но обнаружил, что его парализовало.

Она нацелила пистолет ему в лицо.

Она была реальностью и фантазией, правдой и ложью, воплощением радости и смертельной серьезности, всем сущим для всех сущих и тайной для самой себя — квинтэссенцией человечества своего времени. Она была выскочкой, разбогатевшей дурой с унылым, как ложка, мужем, но она была и Дианой, богиней луны и охоты, чье бронзовое копье пронзило Майнетт Лаклэнд в палладианском особняке в Скоттсдэйле после того, как та убила из пистолета своего отца и разбила молотком голову матери.

Как весело было тогда, но как невесело сейчас.

Моя богатая Диана.

Возьми меня с собой на луну.

Танец меж звезд.

Патока. Романтические помои. Эпигонство. Недостойно.

«Моя богатая Диана. Я ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу тебя. Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу».

— Кончай, — сказал он.

Богиня опустошила обойму ему в лицо, и призрак облетающих лепестков зыбко растаял в цветах и свете луны. И в огне.

* * *

Как только они с Дасти выскочили из лифта, Марти сразу же заметила женщину, стоявшую в открытой двери приемной Аримана в дальнем конце коридора. Судя по розовому костюму, напоминавшему работы Шанель, это была та же самая женщина, которая вошла в лифт следом за Скитом. Почти сразу же она шагнула вперед и скрылась из виду.

Марти опрометью летела по коридору — даже Дасти отстал от нее на полшага — и думала при этом о зачарованном Нью-Мексико и двух трупах на дне древнего колодца. О чистоте падающего снега — и всей крови, которую он скрыл. Она думала о лице Клодетты — и сердце Клодетты. О красоте хокку — и отвратительном применении этой красоты. О великолепии зеленых вершин — и пауках, вылупляющихся из яиц под защитой скрученных листьев. Вещи видимые и невидимые. Вещи явные и сокрытые. Мелькнувшая впереди вспышка имела веселый розовый цвет, младенчески розовый цвет, цвет вишневых лепестков, но Марти почувствовала в ней тьму, розовый яд.

И все ее пугающие предчувствия оказались реальностью, когда она, толкнув дверь в приемную Марка Аримана, увидела перед собой два тела, лежащих в лужах крови.

Доктор лежал вверх лицом, но лица у него не было: от опаленных волос поднималась тонкая струйка ядовитого дыма, плоть была истерзана ужасными язвами, скулы раздроблены, на месте глаз зияли кровавые дыры, одна разорванная щека уцелела чуть больше, и казалось, что он хочет усмехнуться.

Лежавший лицом вниз Скит был менее драматической фигурой, но при этом более реальной. Его окружало собственное красное озеро, а сам он был настолько хил, что, казалось, плавал в нем, словно был не человеком, а кучкой тряпья.

Вид Скита потряс Марти даже сильнее, чем она ожидала. Скит, глупышка, вечный мальчик. Такой серьезный и такой слабый, уничтожавший себя с такой страстью, словно стремился доделать то, что случайно не смогла сделать его мать при помощи подушки. Марти любила его, но только теперь поняла, насколько, — и только теперь смогла понять, почему. При всех его ошибках Скит обладал нежной душой и, как и его брат, ее возлюбленный, добрым сердцем. В мире, где добрые сердца попадаются реже алмазов, он был истинным сокровищем, хотя и разоренным, но все же сокровищем. Она не могла заставить себя нагнуться к нему: боялась обнаружить, что он превратился в сокровище, которое «сломано окончательно и ремонту не подлежит».

Не обращая внимания на кровь, Дасти бросился на колени и положил руки на лицо брата, прикоснулся к закрытым глазам, пощупал артерию на шее и вдруг закричал страшным срывающимся голосом, какого Марти никогда не слышала у него:

— Господи Иисусе! «Скорую помощь»! Кто-нибудь, «Скорую»!

Из-за открытой двери регистраторской появилась Дженнифер.

— Я позвонила. Они уже едут. Они сейчас придут.

Женщина в розовом стояла около регистрационного окна. На его полочку она положила автомат, который Скит забрал у мертвого Эрика, и незнакомый пистолет.

— Дженнифер, — сказала она, — вам не кажется, что было бы хорошо убрать это куда-нибудь в сторону до приезда полиции? Вы вызвали полицию?

— Да. Они тоже выехали.

Дженнифер, глядя под ноги, зашла в свою комнату, взяла оружие с окошка и положила на стол.

Может быть, дело было в том, что Скит умирал, может быть, из-за ужасного лица Аримана и разлитой повсюду крови или по какой-то иной причине Марти совершенно не могла представить себе, что же здесь случилось. Скит стрелял в Аримана? Ариман стрелял в Скита? Кто стрелял первым и сколько раз? Положение тел не вносило в происшедшее ни малейшей ясности. А женщина в розовом была настолько спокойна каким-то жутким спокойствием, как будто ей ежедневно приходилось становиться свидетельницей кровавых перестрелок, и это, похоже, говорило о том, что она играла во всем случившемся какую-то таинственную роль.