Трупный цветок - Анне Метте Ханкок

– Он говорил как невменяемый. Послушать – так просто бред сумасшедшего.

Элоиза крепко сжимала бутылку между коленями и медленно, упрямо тянула пробку вверх, пока не вытащила её. Она сходила на кухню, аккуратно взяла за ножки два винных бокала и вернулась на балкон.

– По бокальчику шардоне?

– Да, да и ещё тысячу раз да, – ответила Герда, постукивая палочками для еды в такт песне «Treasure» Бруно Марса, которая звучала из айфона Элоизы, лежавшего перед ними на столе.

– Не многовато ли мы с тобой пьём? – спросила Элоиза, разливая вино.

– Многовато.

Ответ был дан немедленно, и в нём не прозвучало особых угрызений совести.

«Иногда это счастье – иметь друга с такими же трудностями, как и у тебя», – подумала Элоиза. А Герда была лучшей, а может быть, и единственной настоящей подругой Элоизы. Единственной в мире, кто знал её. Действительно знал.

В начале своей жизни они много лет прожили по соседству в «жёлтых домах» – этим оригинальным названием они окрестили таунхаусы во Фредериксстадене, выкрашенные – барабанная дробь – в жёлтый цвет.

Достигнув шестилетнего возраста, они в свой первый учебный день пошли вместе в школу Нюбудера, взявшись за руки, с одинаковыми крысиными хвостиками на головах и одинаковыми рюкзаками за спиной, красными, как почтовые ящики, и огромными, как морозильные камеры.

И с этого первого дня они были неразлучны.

Когда им было по десять, они тайком выкурили вместе свою первую сигарету, хорошенько спрятавшись в одной из лазеек, проделанных в буковых изгородях в Королевском саду, и всю свою школьную жизнь по очереди влюблялись в одних и тех же мальчиков. Они горячо ненавидели врагов друг друга, в два раза горячее любили родню друг друга, и обе плакали (и плакали, и плакали), когда мать и отец Элоизы летом между вторым и третьим классами объявили, что собираются разойтись.

– Мы двое никогда не разойдёмся, – сказала Герда, и они поклялись в этом и смешали кровь. Двадцать семь лет спустя они по-прежнему были вместе.

– Возможно, он и есть сумасшедший, – сказала Герда, раскладывая содержимое коробочки из японского ресторанчика «Sticks’n’Sushi»: мясо Герде, суши Элоизе. – Как, ты сказала, его звали?

– Ульрик. Ну да, может быть. По крайней мере, Бётгер говорил, что он уже давно уволился из-за стресса или что-то в этом роде.

– Ну, от стресса с ума не сходят.

– Значит, не от стресса, а от тревожного расстройства, депрессии или чего-то такого.

– Опять же: Angst does not a crazy person make^[7].

Герда была психологом, работала с посттравматическими расстройствами у сотрудников Вооруженных сил и не привыкла скрывать своё мнение, когда слышала, что кто-то ставит людям дилетантские диагнозы, даже если это делалось ради забавы. Когда Элоиза позволяла себе в раздражении назвать нарушения причинно-следственных связей шизофренической придурью или шутила, что у неё посттравматическое стрессовое расстройство после особенно утомительного задания на работе, Герда приподнимала бровь, как бы говоря: Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь.

Несколько раз она бывала в Афганистане и Ираке и пять дней в неделю слушала в казармах Остербро размышления обо всём на свете, начиная от смысла жизни и заканчивая гораздо более прозаическими темами. За шесть лет работы в Вооруженных силах она увидела и услышала больше ужасных историй, чем большинство людей видят и слышат за всю жизнь.