Летний ангел - Монс Каллентофт

Йимми Свеннссон — его фамилия писалась с двумя «н» в середине вместо обычного одного. Когда-то он был любимцем всех девушек в школе, а под конец стал героинистом, умершим от передозировки.

Чем пахнет теперь?

Подпаленным летом.

— Что будем делать с дверью, Малин?

— Подождем, пока кто-нибудь пройдет.

— Ты что, серьезно?

— Я пошутила, Зак. Это утренняя шутка, — усмехается Малин, вынимает из кармана связку ключей, вставляет отмычку в замок, поворачивает… — Тут простые замки.

Зак смотрит на нее с восхищением.

— Должен признать, Форс, что в этом деле тебе нет равных.

В подъезде пахнет плесенью, зеленые стены давно ждут покраски. Лифта нет.

Запыхавшись, они поднимаются на третий этаж.

— Наверняка дрыхнет, — говорит Зак, нажимая на звонок у двери Бехзада Карами.

Они звонят еще и еще раз.

Малин набирает мобильный номер Карами — стационарный телефон на его имя не зарегистрирован.

В квартире должен стоять жуткий трезвон.

Она была пьяна до бесчувствия.

Наконец в телефонной трубке раздается голос; в нем слышен едва уловимый акцент, хотя Карами переехал в Швецию в возрасте всего восьми лет.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени, свинья вонючая?

— Малин Форс, полиция. Если ты откроешь дверь, звонки прекратятся.

Палец Зака все еще на кнопке.

— Что?

— Открой дверь. Мы стоим снаружи.

— Черт побери!

В трубке слышится шум движения — тело меняет положение в пространстве, затем шуршание за дверью. Палец Зака все давит кнопку; когда дверь приоткрывается, звонок становится еще громче.

— Доброе утро, Бехзад! Ты опять отличился, не правда ли? — отпустив наконец кнопку, говорит Зак.

Голос его полон презрения.

Лицо Бехзада Карами опухло от сна и, возможно, алкоголя, а то и еще чего-нибудь. Мощный торс, татуировки на груди, на шее ожерелье из звериных когтей и зубов. Ему девятнадцать лет, его огромный сияющий «БМВ» припаркован у торгового центра.

Но, с другой стороны…

Нарушив закон еще до совершеннолетия, он какое-то время провел в подростковом реабилитационном центре, но с тех пор ни разу не был судим. И мы не смогли доказать изнасилование — возможно, его «бизнес» процветает? «Откуда мне знать?» — думает Малин.

— Мы заходим, — говорит Зак.

И прежде чем Бехзад Карами успевает что-то возразить, полицейский отодвигает его плечом, проходит в коридор, а затем в единственную комнату.

Бехзад Карами в сомнениях.

Он уже имел дело с полицией, когда сидел в камере предварительного заключения, пока они разбирались, можно ли классифицировать их групповой секс с пьяной до бесчувствия Ловисой Ельмстедт как изнасилование или как грубое сексуальное использование.

Но дело расклеилось. Они утверждали, что она была согласна, а свидетели видели, как она танцевала с Бехзадом Карами и Али Шакбари на дискотеке, а потом совершенно добровольно ушла оттуда с ними, хотя уже тогда была настолько пьяна, что с трудом могла идти.

— Я смотрю, ты давно не прибирался, Бехзад? — усмехается Зак. — Хотя такому маменькиному сынку, как ты, это не дано — я имею в виду, самому поддерживать чистоту.

Бехзад Карами стоит спиной к Малин посреди комнаты. Вся его спина покрыта причудливой татуировкой, изображающей огнедышащего дракона.

— Я убираюсь, когда хочу, это не твое дело, греб…

— Ну, скажи, — шипит Зак. — А то руки чешутся. Давай, что ты хотел сказать!

— Зак, успокойся! Бехзад, сядь на кровать!

Выцветшие обои покрыты пятнами и следами от потушенных сигарет, на кровати рваная розовая простыня, опущенные жалюзи закрывают вид на крыши домов Берги. На стене огромный телевизор с плоским экраном. На полу большую часть пространства занимают музыкальный центр и колонки, и только кухонный уголок неестественно чист, словно им недавно пользовались и потом тщательно вымыли. Бехзад Карами садится на кровать, трет глаза, бормочет:

— Черт, не могли прийти попозже, какого рожна вам тут нужно?

— Вчера изнасиловали девушку. Ее нашли в парке Тредгордсфёренинген, — говорит Малин.

— Ты ничего об этом не знаешь? — спрашивает Зак.

И тут Бехзад Карами склоняет голову к зеленому линолеуму, медленно качает ею из сторону в сторону, бормочет:

— Мы не насиловали Ловису, и никого другого я тоже не насиловал, черт возьми. Поймите это. Когда вы наконец поймете?

В этом голосе вдруг появляется страх. За мышцами и татуировками проглядывает мальчик, но еще и мужчина, осужденный молвой маленького городка, мужчина, который стыдится, когда у него за спиной начинают перешептываться…

«Это он — тот, который изнасиловал…»

«Вот обезьяна! Все они такие, эти чертовы…»

— Где ты был позавчера ночью?

— У родителей. К нам приехали родственники из Ирана. Можете спросить их. Семь человек подтвердят, что я был там по меньшей мере до пяти утра.

— А после пяти?

— Пришел сюда, домой.

Юсефин ничего не помнит. На нее напали до или после кино?

— Ты пошел прямо сюда?

— Я же сказал.

— А почему мы должны тебе верить? — ухмыляется Зак, похлопывая Бехзада по голове.

— А Али? Тебе известно, что он делал вчера?

— Понятия не имею. Вы и к нему будете приставать?

Малин видит, как Зак опять выходит из себя и с трудом сдерживается, чтобы не накинуться на Бехзада Карами. Вместо этого он говорит громким голосом:

— Так ты не отправился после праздника в парк Тредгордсфёренинген? Чтобы спрятаться и подстеречь подходящую девушку?

Малин делает шаг назад, выходит в коридор. Заглядывает в кухонный уголок — совершенно иной мир по сравнению с квартирой в целом. Белые дверцы, хотя и потрепанные, блестят чистотой.

Она проводит рукой по мойке, нюхает. «Фейри» с запахом лимона. Открывает шкаф, видит запечатанную банку хлорки.

Слышит, как Зак бушует в комнате.

Ярость его наводит такой страх, что может вызвать признания — тогда, когда этого менее всего ожидаешь.

— Ты спятил, чертов легавый!

Зак выходит в коридор, видит Малин в кухонном уголке. Глаза его черны от злости.

— Мы закончили, — говорит он. — Или как?

— Не совсем, — возражает Малин и снова заходит в комнату.

Бехзад Карами сидит на краю кровати и злобно сопит.