Сердце Ангела - Уильям Хьёртсберг

— Ну, играешь или нет? — грозно спросил он у иссохшего карлика в майке без рукавов. Карлик был покрыт таким количеством татуировок, что казалось, будто он одет в какой-то причудливый обтягивающий костюм. Знаменитый Хаггарти не был похож на своего пестрого двойника с плаката: его бледные, словно выцветшие, узоры были лишь линялой копией рекламных чудес.

Окинув взглядом мой дипломат, карлик рявкнул:

— Проваливай, не интересуемся!

— Я не агент, — ответил я. — Так что ни страхование жизни, ни патентованные громоотводы вам сегодня не грозят.

— Так чего тебе тогда надо? Посмотреть за бесплатно?

— А вы, наверное, мистер Хаггарти? Мне друг сказал, что вы мне можете помочь, подсказать кое-что.

— Что еще за друг? — вопросил разноцветный мистер Хаггарти.

— Дэнни Дринан. У него тут паноптикум за углом.

— А-а, знаю такого. Аферист паршивый. — Карлик отхаркнулся, сплюнул в мусорное ведро и тут же осклабился, чтобы показать, что шутит. — Друг Дэнни — мой друг. Говори, что там у тебя. Чем смогу — помогу.

— Можно сесть?

— Приземляйся! — Хаггарти ногой подтолкнул ко мне складное кресло.

Я уселся между ним и великаном, кисло поглядывавшим на нас с высоты, словно Гулливер на лилипутов.

— Я ищу мадам Зору, цыганку и гадалку, — сказал я, поставив на пол дипломат и зажав его ботинками. — До войны она тут на главной улице работала, гадала.

— Не припомню что-то, — сказал Хаггарти. — А вы? — Он обернулся к своим товарищам.

— Одно время была такая госпожа Мун, на чаинках гадала, — пропищал человек-рыбка.

— Так то китаянка была, — проворчал великан. — Она потом вышла замуж за аукциониста и уехала в Толедо.

— А зачем она тебе? — спросил человек-крокодил.

— Да она знала одного парня, которого я ищу. Вот, думал, может, подскажет мне что-нибудь.

— Ты что, легавый?

Я кивнул. Начни я запираться, было бы еще хуже.

— Сыщик, значит. — Хаггарти опять сплюнул. — А что? Всем как-то жить надо.

— Шпиков не перевариваю, — буркнул великан.

— Не перевариваешь, так не ешь.

Мой критик недовольно крякнул и умолк, а Хаггарти расхохотался и так стукнул по столу кулаком в красно-синих узорах, что развалил столбики фишек.

— Я знала Зору.

Это сказала толстуха. Ее голос был полон магнолий и акации и звучал нежнее фарфорового звона китайских колокольчиков.

— Только она была такая же цыганка, как мы с вами.

— Вы уверены?

— Конечно. Эл Джолсон[21]вон черной краской мазался, только негром от этого не стал, так?

— И где она сейчас?

— Не знаю. С тех пор как она отсюда снялась, я ее не видела.

— А когда она снялась?

— В сорок втором, весной. Взяла и ушла. Бросила тут все, даже не сказала никому.

— Расскажете мне о ней?

— Да мне и рассказать-то особо нечего. Мы с ней иногда кофе пили, болтали о погоде, о том, о сем…

— А про Джонни Фаворита она вам ничего не говорила?

Толстуха улыбнулась — где-то там, внутри этой тонны сала, мне улыбнулась маленькая девочка, которой подарили нарядное платье.

— Джонни Золотое Горлышко! Душка, настоящий фаворит, — счастливо улыбаясь, она напела старую песенку. — Я как-то читала в газете, что Зора ему гадает. Хотела ее расспросить, но она ни в какую. Небось, у них это как у священников: тайна исповеди.

— А еще что-нибудь помните? Хоть что-нибудь?

— Не знаю, как вам и помочь. Я ведь ее не так чтобы уж очень-то хорошо знала. Ой! Вам знаете, с кем надо поговорить…

— С кем?

— С Полом Больцем. Он у нее зазывалой работал. Он до сих пор здесь.

— А где его искать?

— Как в «Стипль-чез» идти, знаете? Он там сторожем работает.

Толстуха, как веером, обмахнулась телевизионным журналом.

— Послушай, Хаггарти, а нельзя как-нибудь отопление убавить? А то тут жара, как в парилке, я растаю скоро.

Хаггарти расхохотался:

— Я тебе растаю! Ты ж нас всех тут утопишь к чертовой бабушке!