Франческа - Лина Бенгтсдоттер

— Что ты делаешь? — крикнул мне папа наутро после нашего ночного разговора.

Он вышел на открытую веранду в одном халате.

— Что ты делаешь, Франческа?

— Убираю рододендроны, — крикнула я в ответ.

Папа кинулся ко мне.

— Но ведь мама хотела избавиться от них, — сказала я.

— А я хотел их оставить, — ответил папа. — Но, ради всего святого, перестань копать и вернись в дом.

Отложив лопату, я подумала, насколько же это невозможно — доставить удовольствие и папе, и маме одновременно. Как ни старайся, кто-то из них всегда будет сердит или разочарован. Ничего удивительного, что временами меня буквально разрывало на части.

Я не хотела ни прекращать копать, ни идти в дом. Свежий осенний воздух и физическая активность позволили мне расслабиться так, как у меня уже сто лет не получалось. Я сказала папе, что буду продолжать в другом месте, а его куст оставлю в покое.

— Зачем? — спросил папа.

— Потому что мне просто-напросто нравится копать. Почему ты всегда все ставишь под сомнение?

— Весьма адекватный вопрос, — ответил папа.

— Да, но теперь ты по крайней мере знаешь зачем.

Прихватив с собой лопату, я отправилась на Звериное кладбище, расположенное ближе к озеру. Под кривоватыми, сделанными вручную крестами покоились грызуны. Обогнув дерево, я остановилась и некоторое время любовалась кустом, который посадила возле дорогой моему сердцу могилки. Там, под маленькими листочками в форме сердечек, лежала моя любимая кошка Серафина. Она родилась в соседней усадьбе в тот же день, что и я. Мать бросила свой выводок, и все, кроме одного котенка, умерли. Соседка зашла к нам и рассказала об этом маленьком чуде, а когда услышала о моем рождении, то решила, что это знак — маленький отважный котенок должен стать нашим. Серафина была пуглива и непредсказуема. Она признавала только меня. Едва кто-то другой пытался ее погладить, как она вцеплялась в него когтями.

В то лето, когда мне было семь лет, ее задавила машина, и она валялась в канаве в нескольких сотнях метров от Гудхаммара. Через несколько дней после того, как мы закопали ее на Зверином кладбище, я вернулась туда и откопала ее. Потому, что я забыла ее мордочку — объясняла я маме и папе. Я забыла, как она выглядела. Мне не стоило этого делать, потому что потом я еще долго не могла забыть, что смерть сделала с моей Серафиной.

Теперь я прочла текст, вырезанный мною на кресте десятью годами раньше. «Серафина. Скорбь вечна!». Помню, я написала так потому, что мама считала, будто я зря убиваюсь, что у соседей полно котят и я могу завести себе нового, как только захочу. Наверняка удастся найти кошечку такого же окраса. Мама так и не поняла уникальности животных — что их невозможно заменить, что дело не в окрасе. Я вспомнила, что говорил мне в больнице один из пожилых врачей. «Скорбь, — сказал он, — следует определенному алгоритму, который одинаков практически у всех, кого она настигает». Затем он перечислил последовательность определенных фаз, названия которых я уже забыла, и добавил, что у большинства людей это проходит именно так. Проходит примерно год — и самое трудное оказывается позади, и можно снова жить, как прежде.

«Скорбь как собака, — продолжал он, когда я выразила сомнения по поводу простоты этой теории. — Поначалу она следует за хозяином близко-близко. Но со временем, если продолжать идти, собака устанет, и расстояние увеличится». И со мной будет точно так же, заявил он. Со временем я уже не буду видеть свое горе, а лишь едва ощущать его присутствие.

Ясное дело, все это полная чушь, но у меня не было сил спорить. И сейчас, ощутив, как мне печально из-за смерти Серафины, как мне не хватает ее тепленького тельца рядом со мной в постели, я поняла, что смерть Поля будет идти за мной всю жизнь, как лающая собака. Никуда она не денется.

Отойдя на приличное расстояние от маленьких крестов, я всадила лопату в землю и начала копать. Земля оказалась мягче, чем я думала. Быстрые результаты вызывали у меня удовлетворение, однообразные движения успокаивали.