Моя последняя ложь - Райли Сейгер

Я заканчиваю мыть голову и открываю глаза.

Кружок света на двери исчез.

Я быстро поворачиваюсь, проверяю стену. Солнце исчезло. Трещину что-то заслонило.

Вернее, не что-то, а кто-то.

И он совсем рядом. Я вскрикиваю и устремляюсь к двери, хватая полотенце и халат. Выбегаю из душевой, но солнце уже вернулось. Наблюдатель исчез.

Я крепко завязываю халат и бегу сквозь пустое помещение, собираясь поймать незнакомца.

Снаружи никого нет. Нигде. В сотне метров две девчонки спешат на завтрак, смешно потряхивая хвостиками на голове.

Я одна.

И все-таки я обхожу здание по периметру. Я добираюсь до входной двери и начинаю думать, что мне показалось. Может быть, кто-то оперся о стену и случайно прикрыл щель.

У этого объяснения есть свои слабые стороны. Если бы это было ненамеренно, незнакомец не ушел бы, как только я поняла, что за мной подсматривают. Он бы еще стоял здесь и удивился, почему я выбежала вся мокрая и с остатками мыла на коже.

Я думаю о других вариантах. Возможно, мимо пролетела птица? Или девчонки пробежали на завтрак? Или вовсе мне показалось… Я пытаюсь понять, сколько времени в душе не было света. Не так уж и долго. Долю секунды. А я ведь стояла с закрытыми глазами, а потом привыкала к тусклому освещению. Может быть, все это – не более чем обман зрения?

Я иду в «Кизил» и убеждаю себя, что это игра света. Что мне показалось. Что это оптическая иллюзия.

Я заставляю себя поверить.

Я лгу себе.

Только такую ложь я готова принять.

Первый урок рисования проходит на улице, подальше от здания ремесел и искусств и толпы девчонок. Я продолжаю убеждать себя в том, что ничего не случилось, но я по-прежнему потрясена происшествием в душе. Паранойя идет за мной следом, и я обращаю внимание на чужие взгляды.

Саша предлагает рисовать озеро, и ее мысль приходится мне по душе. Тревога стихает, потому что это куда лучше, чем писать натюрморт.

Десяток девочек стоит у мольбертов – их специально перенесли на лужайку за Особняком. Девочки взяли палитры и нервно созерцают белые холсты, перебирают кисти. Я тоже волнуюсь, и не только из-за утреннего инцидента. Ученицы надеются на меня, ждут совета. Это страшновато, я не знаю, как с таким справляться. Марк был прав.

Я рада, что на урок пришли обитательницы «Кизила». Даже Кристал тут – со скетчбуком и угольными карандашами. Я смотрю на них и набираюсь уверенности.

– Сегодня мы будем писать то, что видим, – объявляю я. – Посмотрите на озеро и изобразите его в своей манере. Используйте любые краски и техники. Это не школа, оценок ставить я не буду. Порадуйте себя.

Девочки начинают писать, а я хожу вокруг и проверяю, как идут дела. Процесс написания картин успокаивает меня. Работы некоторых – например, Саши с ее безупречными линиями – даже подают надежды. Полотна других не столь оптимистичны: Миранда, например, кладет широкие и дерзкие синие мазки. Но, во всяком случае, все эти девочки что-то пишут – в то время как я не занималась этим уже полгода.

Я дохожу до Кристал и вижу, что она набросала девушку-супергероя в обтягивающем костюме и плаще. Она стоит около мольберта. У нее мое лицо. А вот мускулистое тело явно принадлежит не мне.

– Назову ее Моне, – говорит Кристал. – Днем она пишет картины, а ночью борется с преступниками.

– Какая у нее суперспособность?

– Я пока не решила.

– Ну, придумаешь что-нибудь.

Занятие заканчивается, когда в столовой звонят к обеду. Девчонки кладут кисти и убегают.

Я остаюсь одна и собираю для начала холсты. Отношу их в здание ремесел и искусств по две штуки, чтобы не смазать непросохшую краску. Потом возвращаюсь за мольбертами и вижу, что их уже складывает тот самый рабочий. Он прибивал черепицу на крыше, когда я приехала, а теперь вышел из сарая на краю лужайки. Дверь до сих пор открыта. Внутри виднеются газонокосилка, пила и цепи на стене.

– Я решил, что вам нужна помощь.

У него хриплый голос и акцент штата Мэн.

– Спасибо. – Я протягиваю руку. – Я Эмма, кстати.

Он не жмет мою ладонь, а просто кивает:

– Знаю.

Он не рассказывает, откуда. Нужды нет. Он был тут пятнадцать лет назад. Ему все ясно.

– Вы же тут работали, да? Я узнала вас, когда приехала.

Он складывает очередной мольберт и бросает его вместе с другими.

– Ага.

– А что вы делали, пока лагерь был закрыт?

– Я не работаю в лагере, я работаю на семью. Я все равно здесь, закрыт лагерь или открыт.

– Понятно.

Я не хочу показаться бесполезной, поэтому складываю последний мольберт и вручаю ему. Он кладет его в кучу и берет сразу все – по шесть в каждую руку. Впечатляет. Я бы унесла только пару штук.

– Помочь вам?

– Все в порядке.

Я уступаю ему дорогу и вижу, что трава слегка забрызгана краской. Белый, лазурный и багровый, напоминающий кровь. Рабочий видит пятна и качает головой:

– Устроили тут беспорядок.

– Такое бывает, когда пишешь картины. Видели бы вы мою студию!

Я улыбаюсь ему, надеясь, что он смягчится. Этого не случается, и я вынимаю из заднего кармана тряпку, чтобы протереть газон.

– Должно помочь.

На самом деле, краска просто размазывается широкими полосами.

Мужчина почти рычит:

– Миссис Харрис-Уайт не любит беспорядок.

Он уходит с легкостью, будто мольберты ровным счетом ничего не весят. Я остаюсь на месте и пытаюсь оттереть лужайку. У меня не получается, и тогда я выдергиваю испачканные травинки и подбрасываю их в воздух. Порыв ветра ловит их и уносит к озеру.