Запомни меня навсегда - Сабин Дюран

Въезжаю на просторную парковку возле стадиона, выключаю зажигание. Металлические прилавки для воскресного рынка стоят как попало, некоторые перевернуты вверх ногами. У входа сложены стопкой намокшие картонные ящики.

Я приезжала сюда лишь раз – вскоре после аварии. Тогда я была не в себе. Джейн отправилась со мной, чтобы освободить помещение. Смотритель, молодой человек с длинными бакенбардами, открыл дверь мастер-ключом. Мне было невыносимо видеть покинутую студию: незаконченные картины, наброски, краски и прочие приметы оборвавшейся жизни, поэтому я пропустила вперед Джейн. Она застыла на пороге. Я собралась с духом и заглянула внутрь. Там не было ничего! Пустой мольберт. Голые стены. Чистый пол. Три бутылки растворителя в ряд, этикеткой строго спереди. Мы приехали на машине Джейн, чтобы перевезти все вещи. Остатки трудовой деятельности Зака вполне поместились бы на багажнике велосипеда.

Джейн сказала: должно быть, какой-нибудь негодяй прослышал о смерти Зака, вломился в студию и забрал все.

Теперь я в этом не уверена. В голове крутится мысль: не сам ли он вернулся за вещами?

Из машины шагнула прямо в лужу. Склад за углом, на обветшалой улочке, изрытой колдобинами. Невысокое здание викторианской эпохи: сварное железо, пожарные выходы, маленькие окошки. Дверь с торца открыта, я вхожу. Тамбур выкрашен в ярко-розовый. Арочный проем ведет в главный коридор. Пахнет скипидаром, химикатами и мокрой землей. Жужжит пила, стучит молоток, издалека доносятся дребезжащие звуки поп-музыки.

Большинство дверей открыты. В первом отсеке старик с плоскогубцами сидит на корточках перед выпотрошенным креслом, в следующем – женщина в фартуке склоняется над заляпанной глиной печью для обжига. Прохожу мимо акварелиста, скульптора, работающего с металлоломом, девушки, создающей скульптуры из пластыря и булавок. Все слишком увлечены делом, чтобы их прерывать.

Музыка доносится из кухни – двойного отсека в середине коридора. Женщина с торчащими черными прядями разогревает в микроволновке еду. Мы уже виделись раньше. Она была на похоронах Зака. Возможно, что-то знает.

Я здороваюсь и объясняю, кто я. Она кивает. Ее зовут Мария, она вязальщица. Да, она приходила на похороны моего мужа. Кто-то сообщил смотрителю, он рассказал остальным, и она с подругой-скульптором Сьюзи решила пойти.

– Тут близко.

Я улыбаюсь, хотя ее слова больно ранят. Мария говорит о похоронах будто о походе в кино.

– Жаль! – добавляет она. – Такой был красивый, приятный мужчина!

Микроволновка звякает, женщина достает тарелку с разогретым цыпленком под соусом терияки. Я сажусь. Нужно быть осторожной. Я объясняю, что пытаюсь сопоставить кое-какие факты. К примеру, куда подевались все вещи из студии Зака. Мог ли их взять кто-нибудь из здешних?

Мария явно обескуражена:

– Тут все друг друга хорошо знают. Мы люди творческие, а не воры!

– Разумеется! Просто мне странно, что после Зака осталось так мало вещей.

Она качает головой:

– Зак всегда запирался. Дважды в год мы проводим день открытых дверей: показываем свои работы, продаем их, угощаем гостей вином. Зак никогда не участвовал. Сказал, что его картины никуда не годятся. Даже не знаю, как выглядела его студия.

– Странно!

– У Зака были такие красивые синие глаза!

– Взгляд у него был притягательный, – киваю я. – К нему кто-нибудь заходил?

Мария качает головой, продолжая жевать цыпленка.

– Нет.

– Здесь есть кто-нибудь по имени Ханна?

– Нет, никаких Ханн. По крайней мере, я такой не знаю.

– Он и правда ни с кем не общался?

Она поднимает палец, сглатывает:

– Постоянно печатал что-то на своем ноуте. Письма, что ли. Лицо у него было красное. Потом собрался уходить, и я спросила, все ли у него в порядке. Не могу не отреагировать, когда людям плохо. Я ведь добрая душа.

– Еще бы.

Она снова принимается за еду. Я смотрю на нее, она улыбается.

– Его студию снял фотограф, – сообщает она. – Очень достойный человек.

– Хорошо.

Мне хочется поскорее уйти, я думаю о закрытой двери Зака, о тщательно скрываемой им тоске. Торопливо выхожу из здания, спешу к машине. В ограждении из сетки – дыра, которую я не заметила раньше. Пролезаю через нее, встаю слишком рано и зацепляюсь за проволоку.

Машину я припарковала на дальнем конце стоянки, рядом с кафе.

Между капотом и забором кто-то стоит, уперев руки в боки. Небрежная стрижка, теплое пальто, одно плечо чуть выше другого. Я испытываю и радость, и ужас. Спотыкаясь, бегу по лужам. На джинсы летят брызги грязи. Перед глазами все плывет и кружится. Я оступаюсь и падаю на четвереньки. Успеваю подставить руки, лицо едва не коснулось земли. Медленно поднимаюсь.

На заборе висит драная черная толстовка.

Зак исчез.

Зак

Март 2010

Поехал на несколько дней в Корнуолл. Холодно и промозгло, без машины плохо. Собирался взять «Гольф» Шарлотты, но на пассажирское сиденье пролилась бутылка молока, и хотя Шарлотта утверждает, что как следует все вычистила, я все еще чувствую кислую вонь, похожую на запах стариковской кожи.

Ветер на дорожке от утеса к деревне ледяной. Притащил из магазинчика мешок дров для камина. Их хватило на час, и они никак не желали лежать ровно, одно полено постоянно скатывалось. Пытался отвернуться и не смог. Глаза только туда и смотрели. Прямо мурашки по коже! В конце концов не выдержал, затоптал огонь ногой. Сейчас жду, пока угли остынут, чтобы выгрести золу. Чувствую себя спокойнее, когда камин чистый. Будь у меня тачка, съездил бы на заправку «Шелл» за прямоугольными брикетами. Их-то можно уложить ровно.

Я взбудоражен, как никогда, таблетки не помогают. Ничего не могу с собой поделать.

Двойная жизнь достала. Вроде бы все можно уладить, но ничего не складывается. Некоторые бизнесмены живут так годами. Неделя в Мейдстоне, неделя в Мейда-Вейле. Шарлотта слишком занята, чтобы заметить мои отлучки, она в восторге от этой ее «стоящей работы». По сравнению с претензиями других женщин запросы Лиззи, напротив, довольно скромны. Радуется, когда я появляюсь, не тащит знакомиться с друзьями или общаться с родней, посещать семейные обеды или крестины младенцев, которых я в глаза не видел и чьих родителей я не знаю и знать не хочу.

Она на меня не давит, и мне хочется встречаться с ней почаще. Кажется, я от нее без ума.

Не могу спать. Не могу рисовать. Работу потерял. Ублюдок Джим нашел студентика из универа, который займется вместо меня литьем, потому как у меня якобы не хватает «сознательного отношения к работе». Задолжал за последний заказ, для возмещения ущерба придержал пару моих картин. Полный бред! Подумаешь, взял немного колес в долг и пропустил пару встреч с клиентами. Знал, что он прижимист и за бабки держится, но такой беспринципности не ожидал. Хорошо хоть его велосипед все еще у меня. Джим винит в краже бомжа, который частенько спал на пороге студии. Люди такие тупые!