Побег из Амстердама - Саския Норт

— Тебе уже лучше, мамочка?

Вольф вскарабкался мне на коленки и смотрел на меня огромными глазами.

— Ты мой милый… Маме просто приснился страшный сон. Мама так испугалась пожара…

— Я тоже! Мне снился огонь. Он меня догонял! И тут Мейрел меня разбудила и говорит, кто-то убивает маму. И что ты не с нами спала. И мы слышали, как ты плакала и нас звала. И я тоже заплакал, и Мейрел заплакала. А потом пришла тетя Анс и отвела нас в комнату к тому дяденьке.

Мейрел продолжала невозмутимо смотреть телевизор.

— Мне очень жаль, что все это случилось. Но все будет хорошо. Мама вас любит. Очень сильно.

Я потерлась носом о его щеку, пахнущую молоком и арахисом.

— Я тебя тоже, мам! И папу!

Он чмокнул меня в губы, вывернулся из моих рук и устроился рядом с Мейрел на диване.

В ванной я рассматривала свое тело. Руки, все в красных пятнах и царапинах. Левый глаз был почти закрыт лилово-синим яйцом со стороны виска, что сильно напоминало мне одного из персонажей «Звездных войн».

Я была похожа на мать. Загнанный взгляд, дрожащие руки. У меня была пена на губах. Как у нее в тот раз, когда ее впервые забрали в больницу.

Был душный вечер в августе. Мой отец работал на пляже. Оранжевое солнце низко висело над морем, дюны горели теплом, а отдыхающие сидели на песке, потягивая вино, в ожидании прекрасного заката. Мне тогда было пять, и Анс велела мне быстро позвать папу. Сама она осталась с мамой, которая весь день пряталась в подсобке. Она сидела там на табуретке, что-то бормоча, и перетирала целые коробки столовых приборов. Я уже несколько месяцев старалась держаться от нее подальше, я ее боялась. Она могла ни с того ни с сего вцепиться в меня и потащить за косичку на кухню, где устраивала мне головомойку за пятно на платье или черные полоски под ногтями. А то вдруг усаживала себе на колени, начинала гладить по голове и причитать: какая же я красивая девочка и как ужасно, как же это ужасно, что папа хочет со всеми нами расправиться. Тогда я вырывалась и со всех ног бежала к папе на пляж. С ним мне было не страшно. Он был большой, сильный и добрый.

По крайней мере, так мне казалось тогда. Это теперь я понимала, что он был мерзавцем, закрывающим глаза на болезнь жены и перекладывающим проблемы на старшую дочь. Но тогда я его обожала. Как его загорелые мускулистые руки одним движением поднимали над головой пляжные стулья, как отважно он нырял в холодную морскую воду, как строил беседки, как спасал бестолковых тонущих немцев. Он был моим героем.

Я услышала очень сильный удар, звон и жуткие отчаянные крики. Потом ко мне подбежала Анс, вся красная и перепуганная:

— Позови папу! Сейчас же!

— Зачем? Что случилось?

— Ничего! Быстро! Бегом!

Я помчалась по дощатому настилу, мимо плетущихся обгорелых туристов. Бежала по вязкому песку к синему домику, где папа пил пиво и смеялся с каким-то толстым мужчиной.

— Папа! Папа, скорее! Там что-то упало! Наверное, что-то с мамой!

Он вскочил и побежал, прямо в плавках, а я понеслась за ним. Солнце уже наполовину опустилось в море, песок был таким теплым.

В пансионе дверь подсобки передо мной захлопнулась. Меня прогнали. Я слышала, как мама визжит и швыряет все на пол, а отец тихо успокаивает ее. Анс вышла оттуда, побежала по лестнице наверх и вернулась со стаканом воды и белой коробочкой. Не говоря ни слова. Я спросила ее, что же случилось.

— Иди отсюда! — сказала она мне.

Потом папа унес маму наверх. Она лежала у него на руках как тряпичная кукла. Лицо у нее было распухшее и все в пятнах. Она дрожала, а губы у нее были в чем-то белом. Пена. Она смотрела сквозь меня, как будто на лице у нее была маска.