Анатомия скандала - Сара Воэн

– Да. Джеймс должен был выступить в поддержку новой стратегии противодействия экстремизму, которую мы намеревались внедрять…

– На простом английском это, наверное, способы, которыми правительство намерено останавливать потенциальных террористов?

– Да. – Оливия выпрямилась, почувствовав себя увереннее: адвокаты не станут цепляться к рассказу о работе госслужащих. – Обычно подобная информация конфиденциальным образом предоставляется специальному комитету по разведке, но там шла борьба за сферы влияний между главами комиссии…

– Кажется, совещание было назначено на утро? Во сколько вы туда пошли?

– Без нескольких минут девять. Джеймс нервничал и сказал, что хочет поговорить со мной за чашкой кофе.

Я сдвинула очки на переносицу и повернулась к присяжным. Услужливый мужчина средних лет – брюшко натягивает выглаженную рубашку, сегодня он пришел в красивом темно-синем галстуке, – улыбнулся, угадав мой следующий вопрос. Потому что я третий день исполняю перед ними ритуальный танец, и жюри уже выучило многие па.

– Вы сказали «Джеймс нервничал»? Отчего же?

– В «Таймс» появилась нелестная статья, и автором был журналист, которого Джеймс знал и ценил – они вместе учились в Оксфорде. Джеймс думал, что этот человек тоже хорошо к нему относится. Тон статьи был довольно ядовитый, и Джеймсу никак не удавалось перевести все в шутку. Он то и дело повторял самые обидные фразы, будто не мог выбросить их из головы.

– У нас здесь как раз есть эта статья, – обратилась я к присяжным, открывая нужную страницу. – Вы можете найти ее у себя, это документ номер три в ваших папках.

Послышался шелест перелистываемых страниц: присяжные, которых наконец попросили что-то сделать, с готовностью подчинились. Признаться, я очень удивилась, когда судья разрешил использовать эту статью – она совершенно не в интересах подсудимого, однако мне удалось доказать, что это важная улика, ибо именно статья вызвала гнев у Джеймса Уайтхауса и подтолкнула его к предполагаемому изнасилованию.

– Вот она! – Я подняла листок в левой руке и потрясла им, проверяя, все ли нашли. – Из утренней «Таймс» от тринадцатого октября, написана корреспондентом Марком Фицуильямом. Он пишет о влиянии новых законов против терроризма, но нас больше интересует та часть, которая начинается со второго параграфа, – как мы предполагаем, именно она вывела подсудимого из себя.

Я взглянула на Анджелу, но адвокатесса оставила мою реплику без комментариев, как мы и договорились на предварительных слушаниях: мы все согласились, что статья на редкость негативная. Я откашлялась.

– Позвольте, я начну… «Когда Джеймс Уайтхаус вошел в правительство, многие ожидали, что он станет «новой метлой», которая выметет часть наиболее драконовских антитеррористических законов. Однако близкий друг премьер-министра и давний член его «кухонного» кабинета превзошел своего предшественника в покушении на национальные гражданские свободы, точно член клуба «Либертены», вознамерившийся разгромить оксфордский ресторанчик, перебив окна, обезобразив стены, залив ковры сотней бутылок шампанского. Даже в этом печально известном обеденном клубе Джеймс Уайтхаус выделялся своим неслыханным пренебрежением к владельцам и работникам подобных заведений. С какой стати ему обращать внимание на разгром, чужое недовольство и хлопоты по устранению хаоса, учиненного им и его дружками, если пачка полусотенных банкнот предлагает готовое решение? Рожденный с серебряной ложкой во рту, Джеймс Уайтхаус попросту не понимает, как его поведение сказывается на тех, чью жизнь он разрушает. Этот выпускник Итона вообще не задумывается о влиянии принятых антитеррористических законов на жизнь законопослушных мусульман, которых он так защищает».

Я помолчала.

– Вы сказали, он «немного нервничал»? А справедливым ли будет сказать, что статья его разозлила?

– Ваша честь… – Анджела встала, потому что это был наводящий вопрос.

– Простите, ваша светлость. – Я слегка поклонилась судье. – Я перефразирую. Свидетельница, не могли бы вы подробнее описать реакцию мистера Уайтхауса на эту статью?

– Он был зол, – подтвердила Оливия. Она задумалась, и я на секунду увидела перед собой молодую женщину, которой судьба сулила отличную карьеру, если бы не эти злосчастные отношения. – Он был резок, но вместе с тем будто искал поддержки. Он словно забыл о дистанции, которую сам же установил между нами, и хотел вернуть былую близость. Очевидно, статья его очень задела. Он казался уязвленным.

– Вы говорите – «статья его очень задела». Как вы это поняли?

– По языку тела. Джеймс держался скованно и очень прямо, как шомпол, и шел очень быстро – мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Обычно он отмахивался от критики, но тут, идя на совещание комиссии, все повторял фразы, которые задели его за живое.

– Простите, что прерываю вас: в какое время это было?

– Около четверти десятого. Обычно министр Уайтхаус появлялся на заседаниях перед самым началом, чтобы не разговаривать с «заднескамеечниками», если, конечно, это не входило в его планы. А в то утро ему как раз не хотелось ни с кем общаться. Когда он увидел, что члены комиссии собрались у пятнадцатой комнаты – кабинета Ллойда Джорджа – и проводили его взглядами, Джеймс сказал что-то вроде: «Сейчас я не могу этим заниматься» – и свернул по коридору в другую сторону.

– То есть в восточном направлении, к галерее прессы?

Присяжные опять зашуршали листками в своих папках.

– Да, совершенно верно.

Я назвала присяжным номер нужной карты – еще один коридор, ведущий от главной лестницы к месту преступления, фотоснимки которого тоже имелись в папках: невзрачный лифт с коричневым ковролином на полу.

– А что сделали вы, когда он свернул в другую сторону?

– Я пошла за ним.

– Вы пошли за ним? – Я замолчала, чтобы присутствующие осознали сказанное. Оливия как хорошая работница преданно поспешила за своим начальником-министром. – Он сказал: «Сейчас я не могу этим заниматься», свернул в другую сторону, и вы последовали за ним. – Я сочувственно наклонила голову вбок: – А вы помните, что он при этом говорил?

– Он что-то бормотал еле слышно, затем остановился у двери, ведущей на галерею для прессы и к лифту, повернулся ко мне и сказал: «Неужели я действительно неслыханно надменен? Ты тоже считаешь меня надменным?» – Задохнувшись, она замолчала, точно бегунья, побившая личный рекорд усилием воли, выложившись до конца. Ее щеки пылали, силы практически иссякли.

– И что вы сделали, когда он это сказал? – спросила я самым деловым тоном, углубившись в свою папку, будто ответ вовсе не был важен.

– Я сказала, что он бывает безжалостным, когда ему это нужно. Иногда даже жестоким.

– И как он отреагировал?

– Ему это не понравилось. «Жестоким? – переспросил он и добавил: – Мне очень жаль».

– И что вы ответили? – спросила я. Все в зале прекрасно понимали ее чувства: брошенная любовница, наконец услышавшая долгожданное извинение.