Паника - Андрей Ждань

И самое страшное в такой ситуации – не ампутированная рука, нет. Самое страшное – остаток жизни, проведенный с тенью нелепости, нависшей над тобой. Какие бы компенсации человеку не выплатить, сколько неподдельной и искренней жалости на него не излей – он всегда, всегда, будет возвращаться к тому злополучному шнурку, к тому гребанному прохожему, что указал на него, и думать, изводить себя мыслями о нелепости и хрупкости этого мира.

Не нужно быть чертовым психоаналитиком, чтобы понять, что все эти мысли роились в моей больной голове неспроста. Естественно, я сублимировал свои переживания, приобретённый опыт прошедших дней, лишь бы сбежать из затхлых стен своего нового убежища и отогнать мысли о Сахаптине.

Механизм диагностики в моем организме был безнадежно сломан. А то, что от него осталось – мигало красным цветом и полыхало одним словом – «безнадега». Хоть это и не медицинский термин, но им можно было характеризовать как мое физическое состояние, так и мироощущение.

Мне казалось, что во время вчерашнего марш-броска я исчерпал оставшиеся ресурсы не только удачи, но и своего здоровья. Тот переход вызывал у меня приступ тошноты и головокружения, лишь только я о нем вспоминал. Сейчас я не мог подняться с кровати. Голова болела так, словно кто-то вогнал раскаленный штырь от макушки до основания черепа. В глазах возникали темные блуждающие пятна, и, казалось, что неведомая сила пересыпает толченое стекло между висками. Тело ныло невыносимой тупой болью, что, впрочем, было к лучшему – когда виски ныли, выдавливая слезы из глаз, я просто бил себя в район сломанных ребер. Более сильный болевой импульс распознавался мозгом как приоритетный и, я получал секундную передышку и возможность убедится, что боль в теле ничем не лучше мигрени.

Но как бы меня не терзали физические страдания, было что-то, что сводило меня с ума куда сильнее. Окно. Большое грязное окно, закрытое старомодными пожелтевшими жалюзи, через которое проникал безжалостный утренний свет и притягательные звуки летней улицы. Меня бередила одна только мысль, что, прильнув к этому окну я смогу утолить жажду, мучившую меня последние дни. В бесконечном перечне своих мучений, информационный вакуум был, пусть, не первостепенным, но не последним. К тому же губительная мысль, хоть на мгновение, увидеть силуэт Лии, сводила меня с ума, заставляя забыть обо всех опасностях, неумолимо подстерегающих разыскиваемых убийц, пялящихся через окна чужого дома в благополучном районе средь белого дня.

Спустя время (а оно стало для меня весьма неопределенной субстанцией) я понял, что нет смысла бежать от основной цели моего прихода сюда. Сил не было. Сил не было настолько, что, когда мне захотелось помочиться, я сделал это в пустую пластиковую бутылку, хотя туалет был в паре метров на первом этаже. И все же, я дополз до окна.

От пейзажа за грязным стеклом меня бросило в жар. Я ощутил всем телом этот жар, исходивший от раскаленного асфальта и слепящих бликов проезжающих машин, но не от этого меня обдало горячим потоком. Я увидел дом Лии, бесконечно далекий в своей близости. Осколок вчерашнего дня, бьющий недосягаемостью в самое сердце. Воплощение уюта, заботы и безопасности. Все человеческое, что еще теплилось во мне, сжалось в микроскопическую точку, а из глаз брызнули слезы.

Старый двухэтажный дом с потрескавшимся голубым фасадом, с трогательными кружевными занавесками на первом этаже и шторами с Зеленым Фонарем, на втором, в комнате Адама. В гостиной застелен диван старым лоскутным пледом, по дому разносятся хлопки попкорна, взрывающегося в микроволновке, а мы с Лией спорим о том, какой фильм смотреть. Она смеется. Когда она смеется, я понимаю, что мне все равно что смотреть.

Я отвернулся, утирая слезы. Было ощущение, что я подглядываю из-за ширмы за изменой дорогого мне человека. Как же больно! Мигрень, сломанные ребра, все синяки и ссадины не сравняться с этой болью. Худший кошмар из всех возможных. Все вокруг говорит о том, что стоит лишь перейти дорогу и с небольшим усилием нажать на потертую кнопку звонка, чтобы услышать глубокую трель, а после – легкие шаги и мелодичный голос из-за двери, называющий тебя по имени. Тридцать ярдов. Спуститься вниз, открыть заднюю дверь, обогнуть дом миссис Тилен, посмотреть по сторонам, переходя дорогу…

Я до скрежета сжал зубы и зажмурился.

За окном зашелестели автомобильные шины, скрипнули тормозные колодки. Я аккуратно выглянул из-за старческих жалюзи.

Стекло в разводах создавало эффект просмотра старинных, пожелтевших фотографий, делая цвета тусклыми и квелыми. Но, даже сквозь это отверстие своей камеры-обскуры меня ослепило возмутительной яркостью изумрудно-ядовитых полос подъехавшего седана. Якама. Какого черта они делают у Лии?

Автомобиль остановился на подъездной дорожке, бесцеремонно подперев ее шеви. Из машины вышел холеный мужчина лет тридцати в деловом варианте униформы фармацевтической компании – серый костюм с, наглухо застегнутым пиджаком, завершающимся воротником-стойкой над фигурным разрезом у шеи. Левый бицепс пиджака опоясывала полоса в корпоративных цветах, такая же полоса проходила поперек груди с правой стороны. Мне этих подробностей не было видно со своего наблюдательного поста, но воображение услужливо дорисовало невидимые детали, благо образ сотрудника Якамы прочно засел в мозгу каждого жителя Сиэтла, благодаря их повсеместному присутствию как на телевидении, так и на билбордах города.

Я напрягся, отгоняя от себя дурные предчувствия, напоминавшие схожие сюжеты недвусмысленных анекдотов о супружеских изменах.

Мужчина самодовольно оглянулся, снимая темные очки и приглаживая короткие волосы. Я, громко чертыхнувшись пригнулся – казалось, что он заглянул прямо мне в глаза. Когда спустя минуту, кряхтя и ойкая я поднял голову до уровня окна, визитер уже стоял на крыльце дома Лии. Я затаился в ожидании – судя по всему, Адама Лия уже отвезла в школу, пока я лежал пластом предаваясь жалости к себе, машина стоит на своем обычном месте, да и работа фрилансером не обязует покидать свое уютное жилище. Секунды тянулись, я подумал, что, возможно, сейчас моя жизнь пополнится еще одной причиной жалости к себе, а абсурдная картина последних дней заиграет новыми мазками.

Вжавшись в оконную раму, я, затаив дыхание, замер в ожидании развития дальнейших событий. Мужчина стоял, беззаботно оглядывая веранду. Неожиданно он встрепенулся и сделал шаг к входной двери и нерешительно замер. Обзор скрывал вьющийся плющ и крыша веранды, я видел лишь спину сотрудника Якамы, которого, судя по всему, не спешили пускать внутрь.

Несмотря на близость к дому,