Вианн - Джоанн Харрис

Секрет не в шапке-невидимке, а в поведении, говорила моя мать. И она права. Не нужно сливаться с фоном. И даже прятаться не нужно. Нужно, чтобы люди поверили: ты не имеешь к ним никакого отношения. В больнице для этого достаточно выглядеть уверенно и не нуждаться в помощи. Я заметила, как медсестра возвращается в мою палату, и свернула, чтобы не попадаться ей на глаза. Затем я прошагала мимо регистратуры, вышла через главный ход и не сбавляла скорость, пока не повернула за угол, где выбросила планшет в урну и изменила походку, подстраиваясь под туристов вокруг.

Вчерашняя морось превратилась в затяжной ливень. Даже сейчас в моих воспоминаниях о Тулузе все время идет этот дождь, окрасивший знаменитый розовато-красный кирпич в тусклый бордовый цвет. У меня не было ни денег на метро, ни дорожной сумки, ни вещей. Поэтому я снова направилась к автовокзалу в надежде, что женщина из Café Pamplemousse в курсе, что случилось с моей сумкой. Но когда я наконец добралась до кафе, около полудня, дверь не поддавалась, а табличка на ней гласила: «Закрыто».

Я обогнула кафе и нашла мусорные баки под пластиковым навесом. Моя сумка оказалась в последнем баке, на связке старых журналов. Она была открыта, но дальнейший осмотр показал, что мои вещи на месте – карты моей матери, наши документы – немногочисленные пожитки человека, для которого даже книга или мягкая игрушка может оказаться лишней тяжестью. Баночка с приправой Ги была открыта, но цела, ее содержимое рассыпалось, и я снова оказалась в шоколадном магазине, конш-машина тихонько гудела, и повсюду витал аромат какао. Но розовые пинетки и наличные пропали, и я знала, что это плата за мою маленькую демонстрацию силы.

Не отбрасывай тени, Виан, часто повторяла мне мать. Кто не отбрасывает тени, тот свободен. Но я снова нарушила кодекс. Я стала видимой. Мне некого винить, кроме себя, если это сделало меня уязвимой. Я пролистала стопку документов, чтобы проверить, все ли на месте. Паспорт, фальшивые документы, мамины вырезки из газет. Сертификат о смерти на имя Жанны Роша. Ее фотография. Это моя единственная фотография матери; полароидная карточка, сделанная где-то на ярмарке в Италии, когда мне было четырнадцать. Мы обе смеемся и моргаем от вспышки.

Я укрылась от дождя в переулке и обдумала свое положение. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы сообщить о краже в полицию. Я должна оставаться невидимой. К тому же, нет никаких доказательств, что мои деньги забрала Сесиль. Вот только это была она; я знала, что это она. Об этом говорила пропажа розовых пинеток. Я попыталась припомнить, что видела в ее цветах в тот день; переплетение горя и утраты, неприязни, страха и отрицания. Я мысленно видела ее, наполовину рассерженную, наполовину испуганную; видела, как она оттирает мою кровь от деревянных половиц и злится на мое вторжение в ее жизнь, ее воспоминания.

Если бы я сейчас была в La Bonne Mère, я бы заварила чашку чая и поискала Сесиль в парах; но у меня есть только полупустая баночка с приправой Ги, которая остро пахнет шоколадным магазином, пылью от штукатурки и деревянными щепками. Здесь ее аромат навевает ностальгию; пахнет сладко, как детство, о котором я знала только из книг, подобранных в пути. В моей любимой говорилось о компании английских детей, для которых долгая поездка на велосипедах или прогулка в лесу была настоящим приключением. Их отцы курили трубки, а матери пекли пироги; они устраивали роскошные пикники с лимонадом и шоколадом. Для ребенка, который никогда не знал, каково это – жить в своем доме, мать которого не испекла ни одного пирога, это было чем-то фантастическим вроде Нарнии или Средиземья; и когда мать потребовала оставить книгу в хостеле в Павии, я уже выучила ее наизусть и мысленно читала себе перед сном, как молитву. Сейчас я уже мало что помню, только запах затхлых простыней, несмолкающий гул машин за окном, неоновую вывеску, мигавшую всю ночь, и мысль о тех, других детях, у которых есть свои собственные кровати и простыни, которые спят где-то рядом с мной и, возможно, мечтают о моей жизни, как я всегда мечтала об их.

Голос вернул меня к реальности.

– Что это там у тебя?

Мужчина лет шестидесяти пяти в поношенном шерстяном пальто и фетровой шляпе, которая знавала лучшие времена. Лицо испещрено морщинами; глаза блекло-голубые, как застиранные джинсы. За спиной рюкзак, в руках плетеная корзинка, из которой доносится настойчивое сердитое мяуканье.

Я встречала множество бездомных во время своих странствий. Большинство из них безобидны, хотя некоторых невзгоды толкают к насилию. Но в цветах этого мужчины я увидела только настороженность, веселый нрав; небезразличие. Я поняла, кого он видит перед собой; волосы мокрые от дождя, на свитере еще заметны следы вчерашних пятен крови, роюсь в мусорных баках на задворках автовокзала.

– Не обращай на меня внимания, – сказал мужчина, показав в щербатой ухмылке потемневшие зубы. – Я Стефан. А это Помпонетт.

Я заглянула в корзинку и увидела большую пушистую черно-белую кошку, которая сердито смотрела на меня через сетку.

– Если хочешь есть, я знаю одно место, – продолжил мужчина, подходя поближе. – Индийский фургон. Он приезжает раз в неделю. Вполне съедобно. Если любишь чечевицу.

Я опешила, но меня тронула его доброта.

– Спасибо, – сказала я. – Просто кто-то вчера украл мою сумку. Выпотрошил и бросил в этом переулке.

Мужчина посмотрел на баночку.

– Что это?

– Приправа. Я добавляла ее в еду, когда готовила. Когда готовлю.

Никакого прошедшего времени. Я снова буду готовить, в этом городе или в другом. Я плотно закрыла баночку с приправой и убрала в карман. Просто на память, подумала я. Щепотка солнечного света.

Стефан пожал плечами.

– Что ж, фургон с чечевицей приезжает в полдень каждый день. Прямо за вокзалом. Еда непривычная, конечно, зато горячая. Все лучше, чем Miséricorde.

О да. К католической благотворительности прилагается высокомерие на гарнир. Мы с мамой часто с этим сталкивались во время наших странствий. Я аккуратно собрала свои вещи в дорожную сумку, проверив, все ли карты на месте. Мужчина с кошкой наблюдал за мной, пока я пересчитывала старший и младший арканы, небрежно разложив их дугой на своих разграбленных пожитках.

– Ты играешь в карты?

– Это не игра. Это чтобы…

– Предсказывать будущее. Знаю.

Он шагнул ближе.

– А мое предскажи?

Я ощутила его запах: мокрая шерсть, застарелый табак, въевшийся пот, а поверх всего – нежная горечь рассыпанного шоколатля, ностальгическая, как аромат осенней листвы.

– Они скажут,