Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина

Васька побродил по кухне, заглянул в кладовку, нашел деревянную бочку. В таких в Заболотье капусту квасили. Жерняковым в новой жизни не до капусты, оставили деревню и деревенские привычки. Васька зачем-то принялся бочку ворочать. Прикидывал, сможет ли утащить. Сдвинул с места, вволок в комнату. Ко дну бочки газета прилипла. Васька наклонился, чтобы оторвать, на лист глянул и кинул бочку. Та прокатилась по полу с грохотом и застыла. В руках у Васьки осталась драная газета, фотография во всю первую полосу, а на ней она.

Люба. Любочка. Любовь.

Повзрослела, постарела, но все так же хороша.

Васька лежал в морошковом болоте, отгонял от лица слепней и думал о своей Любочке. Да не его она уже. И никогда его не была. Это он себе выдумал, а сейчас расковырял, что ножиком по внутренностям. Кровоточит теперь, не остановишь.

Помело достал из кармана газету. Вот же она – Люба, стоит, парня обнимает за плечо. Парень молодой, худосочный. Васька и взглянуть на него во второй раз боится, да все равно запомнил каждую черточку. Да и чего запоминать, когда парень – копия Васьки в молодости.

«Быть того не может», – стучало в висках. Не может. Не может. Не может.

Васька положил газетный лист себе на лицо, первой полосой к носу. Пусть защищают его от слепней Любочка и сын ее… Его?

Не может. Не может. Не может.

Мамка же прогнала ее тогда. Кидалась в Васькину Любовь с крыльца угрозами. А вдруг Люба уже с сыном внутри пришла, вдруг про ребенка сказать хотела Ваське? А он не вышел, за мамкину юбку спрятался, испугался поперек пойти.

Червяк был! Червяком и остался.

Никто на него, кроме Любочки, за жизнь не взглянул. Да и Ваське до девок ли было: на рыбалку сбегать, на охоту, за грибами. Женщин, девушек и девочек Помело стороной обходил. Буркнет «здрасте» и глаз не поднимет – с девками разболтаешься, все дела пропустишь.

Любочка приехала в Заболотье из Вологды к тетке ли, к бабке ли. Тонкая. Звонкая. Бледная. К городским загар не пристает, а если и пристает, то красными болючими пятнами.

Васька шел с ведром черники, а тут она. Не позвала, не поздоровалась, засмеялась. Тонко. Звонко. Васька глаза поднял. Белое платье взметнулось от легкого ветерка, белая рука с острыми пальцами оправила подол, на землю упала лента с волос, соломенные кудри разметались. Васька пропал. Ухаживать не умел, красивых слов не знал. А знал бы, так сказать вслух не сумел бы. При виде Любочки пересыхало в горле. Васька сипел. Любочка смеялась.

А один раз взяла и в щеку чмокнула.

Васька с моста рыбачил, плотву для кошек ловил. Любочка мимо шла. Остановилась, в реку глянула, на Ваську глянула. Он покраснел. Любочка улыбнулась и чмокнула в щеку, рядом осталась стоять. Молчала, за поплавком следила. Васька пропал окончательно.

Сторожил с тех пор Любу, куда бы та ни пошла. У забора тетки ли, бабки ли ее стоял быком, на окна глядел, пока не выйдет. А как выйдет – за ней шаг в шаг. Люба оглянется, Васька остановится. Люба засмеется, Васька взгляд потупит. Люба с подружками на берегу, Васька чуть поодаль следит. Люба на танцы в соседнюю деревню, Васька ждет у клуба в темноте. Люба купаться, Васька забредет по колени и смотрит, как плавает Любовь его.

К Любе подружка приехала, Ваську увидала, спросила, уж не маньяк ли. Любочка смеялась, отмахивалась, говорила, что это просто местный дурачок, бояться его не надо, безобидный. Васька-Помело обидное не услышал и сразу позабыл. Люба подружку на вечерний автобус посадила, Васька проводил издалека. Люба домой пошла, Васька за ней. У колхозного сеновала догнал, за талию схватил и за собой увлек. Любочка сперва засмеялась, потом заплакала.

А Васька ничего ей и не сделал. Не сделал же! Не сделал! Только пообнимал. Ну, подол разок задрал, да застеснялся, опустил сразу.

Так оно и было. Так оно и было. Так оно и было.

На следующий день Любочка к Васькиному дому приходила. Плакала. Васька за шторами прятался и не высовывался. Мамка на крыльцо вышла и Любочку прогнала. Криками, бранью, обидным, стыдным – всяким погнала от дома прочь Любу, Любочку, Любовь.

Больше она в их деревню не приезжала.

Васька повзрослел. Здание сеновала разобрали, землю выровняли. Автобусы стали в пять раз реже ходить. Соседняя деревня, в которую Любочка бегала на танцы, вымерла – осталось там три старухи и немощный старик, бывший директор того Дома культуры.

А Любочка вон в газете с сыном – своим и, может быть, Васькиным. Нет, не с Васькиным. Просто похож. Нет, не с Васькиным. Нет. Не может.

Нет! Не может!

В груди, у самого сердца, иголка вошла, там и осталась. Пусть не Васькин, пусть просто похож, а мог бы им быть. Мог бы папой его называть. Мог бы Васька третьим на газетном снимке стоять. Улыбаться. Сына за плечо обнимать.

Чем гордиться?

«Степан Кузнецов поступил в престижный московский вуз».

Степан. Да, именно так он и назвал бы сына. Степан Васильевич – хорошо. Кузнецов – плохо. Любочкина фамилия или мужа ее? Вот же, даже не узнал, какая фамилия у любови всей жизни. А спросил бы тогда, сейчас бы не мучился. Если мужа, то где он сам? Где отец Кузнецов? Отчего не сфотографировался с сыном, который поступил в престижный московский вуз?

Значит, нет мужа! Значит, Степан – Васькин сын.

Сын.

Не сын.

Сын.

Не сын.

Сын.

Не

Сын

Не

Сын

Не

Сын

Васька статью прочел. Каждое слово жадно, по два раза. В Вологде живет. В Вологде. Бухгалтер. Бухгалтер. Сына воспитывает одна. Одна. Бухгалтер в Доме творчества. Творчества.

Помело газету сложил уголочек к уголку, сунул во внутренний карман жилетки – ближе к сердцу. Медведю головой мотнул: не обессудь. Выскочил из заброшенного дома и, не останавливаясь, до почты.

Елена Сергеевна – неизменный заболотский почтальон с копной седых волос – подняла бровь, глядя на промокшего насквозь Ваську, на то, как бегут с его одежды ручейки, стекают на ее линолеум, собираются в лужу. Выслушала просьбу, полезла в толстый справочник, стала диктовать:

– …сорок два…

Васька номер на почтовом телефоне набрал, слушал гудки, громкие,