Прочь из моей головы - Софья Валерьевна Ролдугина

Женщина размахнулась и коротко ударила его по щеке – сперва ладонью, потом тыльной стороной, наотмашь.

Он даже не отшатнулся.

– Ты просто ублюдок.

– Знаю, – произнёс он с нежностью и осторожно прикоснулся к её волосам. – Ты ведь так давно мне это говоришь… так давно. Почему ты злишься, Флёр? Ведь ты была несерьёзна с самого начала… делала это ради высшей цели… превозмогала. Но почему же несерьёзным нельзя быть мне?

Женщина резко развернулась и вышла, прижимая к груди колбу с цветком и записи. Лицо у неё горело.

Он замер посреди лаборатории, запрокинув голову, и прикрыл глаза ладонью; дыхание у него сбилось.

– Ах-х-ха…

А потом он сдвинул пальцы и посмотрел на меня в щель, и стало ясно, что больше это не воспоминание, а он сам.

Йен.

– Да, ну и влипли же мы, Урсула, – выдохнул он хрипло и рассмеялся. Голос был таким же приятным, гипнотическим, как минутой ранее, но теперь будто бы надтреснутым. – Флёр действительно забрала мою работу, чтобы укрепить влияние Роз… Но, конечно, у них не получилось воспроизвести эксперимент. Бессмертный цветок, ах-х-ха… Я уже забыл, насколько глупо всё это выглядело… Эй, Урсула, – обернулся вдруг Йен ко мне, не отнимая от лица руку. – Кажется, меня только что бросили. Утешишь меня?

Я ведь знала, что он шутит.

Совершенно точно знала.

…но всё равно шагнула к нему, ближе, ближе, пока не оказалась почти вплотную. Йен ощущался таким тёплым, реальным, от него даже пахло по-настоящему – чистотой, травяным мылом и чем-то солоноватым. Его волосы казались на ощупь влажными, точно не успели просохнуть после купания; я встала на цыпочки, положила ему руку на затылок, пригибая к себе, заставляя уступить.

А губы у него были твёрдыми и немного шершавыми. И очень, очень горячими.

Раньше я уже целовалась, да хотя бы с Дино, но это было совсем не так. Прижиматься к чужому рту; впускать язык; покусывать губы; задыхаться. Ноги у меня подломились, и Йен подхватил меня под спину, а потом скользнул другой рукой под сорочку, под которой не было ничего, ни клочка ткани, и я…. я испугалась.

И – очнулась в разворошённой постели в совершенно незнакомом месте.

– Ах, да, – пробормотала я. – Убежище вампиров. Терновый Сад.

Голова была как чугунная. Мне с трудом удалось выбраться из одеял и кое-как сунуть ноги в кроссовки. Время уже перевалило за полдень; солнце шпарило безжалостно, и весь огромный сад за окном благоухал как-то остервенело, точно в последний раз. Я выбралась наружу, как была, в кроссовках и сорочке, и привалилась спиной к яблоневому стволу; ноги до сих пор подкашивались, а губы горели и горячо пульсировали.

– Йен, – тихо позвала я. – Если ты сделаешь это ещё раз, я выкину тебя из своей головы, и будь что будет. Понял?

Он не откликался некоторое время, а когда заговорил, то голос его звучал покладисто.

«Идёт, милая. Вполне справедливо. Остаётся вопрос: как поступим, если это сделаешь ты?»

Я сползла на траву, стискивая ладонями виски так, словно пыталась череп раздавить. Ответить было нечего.

Ведь я действительно подошла к нему сама.

Сама.

ГЛАВА 6. Жадные цветы

До самого вечера мы так и просидели по своим комнатам. Дино отсыпался – похоже, его основательно накрыло после вчерашнего, и он только мычал невнятно, когда его пытались разбудить. Гэбриэлла вышла один раз, когда я задумчиво обдирала вишни в саду; она немного постояла рядом, съела несколько ягод и вернулась в свою комнату. Когда стемнело, в наши роскошные тюремные апартаменты заглянул Хорхе, сокрушённо покачал головой и снова исчез.

«А кому бы пришлось по вкусу это сумрачное царство уныния? – резонно заметил Йен. – Да и ты вроде ведь никогда не была любительницей кислятины, моя прелесть. Так что же изменилось вдруг? И как долго ты собираешься меня игнорировать?»

Так долго, как получится, естественно… Но вслух я этого не скажу.

«Тебе не кажется, что ты реагируешь немного избыточно? – продолжил он, начисто игнорируя моё желание побыть немного в тишине. – Сейчас ты в таком ступоре, словно много лет заблуждалась в собственной ориентации и неожиданно прозрела… Ты не одна в замешательстве – я тоже смущён, знаешь ли, потому что эту страницу своей биографии показывать тебе не собирался».

Он заблуждался как минимум наполовину, потому что дело было не только и не столько в воспоминаниях, и за какую-то ночь всё осложнилось необратимо. Рухнул баланс, который мы удерживали пятнадцать лет, а как теперь его восстанавливать – я не знала.

«Урсула, поговори со мной. Если хочешь, отругай. Только не молчи, хорошо, солнце?»

Я упрямо уткнулась лбом в колени и замерла. Было ощущение, что голова сейчас взорвётся, и вечерняя прохлада в саду нисколько не остужала этот жар.

«Тебе понравилось», – сказала вдруг Салли.

Меня на месте подкинуло, и я едва не завалилась спиной в заросли пионов.

«Тебе понравилось, – упрямо повторила она с теми же интонациями, с какими будила меня каждое утро. – Тебе понравилось. Это правда. Ты хочешь ещё. Скажи. Тебе понравилось. Понравилось. Понравилось. Хочешь больше. Скажи. Это правда».

– Ну Салли, не надо… – я перекатилась по траве, обнимая себя руками.

Заткнуть её в такие минуты было невозможно, и дурак бы уже догадался, которая из нас сдастся первой.

«Тебе понравилось. Понравилось. Понравилось. Понравилось».

– Ну хорошо, мне понравилось, это правда! – выпалила я, закрывая пылающее лицо. Парадоксально, но мне тут же полегчало. – Господи, Йен, ты действительно потрясающий. И я не ожидала сама от себя, и… и… и мне сейчас так стыдно, что хочется сдохнуть. Хотя нет, уже вроде бы не хочется.

Я раскинулась на траве морской звездой и уставилась в небо – точнее, на то, что притворялось небом в этой каверне. Там не было ни одного знакомого созвездия; иссиня-чёрную темноту рассекало несколько сияющих потоков, и на востоке висела жуткая хвостатая комета.

Пионами пахло до одури, а ещё – влажной зеленью.

– И что теперь делать? – прошептала я.

В голове было