Сущность - Арно Штробель

Несколько секунд висела тишина. Затем он продолжил:

— Когда Николь навестила меня в первый раз — примерно за два года до моего освобождения, — ей было очень плохо. Детская травма, которую я годами терапии медленно, по крупицам удерживал под контролем, вновь настигла её. Она пришла ко мне, потому что хотела помощи.

Он на мгновение отвёл взгляд.

— Вы можете себе представить, что я не забыл: именно её ложные показания о том вечере помогли посадить меня, невиновного. Но она была и моей пациенткой. Я пообещал ей помочь — при условии, что она будет регулярно приходить. Однако с одной оговоркой: она должна сказать мне правду — почему она тогда солгала и откуда у неё взялись так называемые улики.

Он снова замолчал. Я чувствовал, как учащается пульс. У меня закружилась голова от мысли о том, что сейчас, возможно, последует.

— Николь никогда не хотела причинить зла ни одному человеку. Однажды она, по-видимому, увидела, как отец Юлианы определённым образом прикоснулся к дочери — что наверняка не было преднамеренным. Случайное прикосновение, скорее всего. Но в этот момент в голове Николь словно щёлкнул переключатель.

Лихнер подался вперёд.

— Она решила, что маленькая Юлиана, как и она сама когда-то, вынуждена хранить страшную тайну со своим отцом. Тайну, которая заканчивается только со смертью. Она… она не виновата в этом, понимаете? Это её природа, господин Менкхофф. Вы считаете, что знаете Николь, но вы её не знаете, потому что не разглядели сущность Николь Клемент. Она действительно хотела лишь помочь — уберечь девочку от того же мученичества, через которое прошла сама. С её точки зрения, она защитила Юлиану.

Если он говорит правду…

Я непроизвольно задержал дыхание.

— Что за чушь вы несёте, Лихнер? — бросил Менкхофф.

— Это не чушь, господин Менкхофф. Я пытаюсь вас предупредить, потому что то, что Николь совершила тогда, может повториться в любой момент. Я просто хочу предотвратить ситуацию, при которой снова может пострадать невиновный, — потому что, вопреки тому, что вы думаете, я не психопат-убийца.

Он глубоко вдохнул несколько раз, прежде чем продолжить.

— И чтобы вы поняли, насколько я серьёзен, — сейчас будет та часть, которую вы, возможно, назвали бы интересной. Вся эта история с якобы похищенной дочерью — я её выдумал и сам срежиссировал.

— Что?! — вырвалось у меня.

Менкхофф издал неопределённый звук.

— Подождите, — быстро сказал Лихнер. — Дайте объяснить. Господин старший комиссар, что бы вы сделали, если бы я после освобождения явился к вам в управление и заявил: «Николь призналась, что убила Юлиану Кёрприх»?

Менкхофф ответил, не задумываясь:

— Я бы вышвырнул вас вон.

Именно так он бы и поступил. Я знал это наверняка.

Лихнер энергично кивнул.

— Вышвырнули бы, безусловно. А если бы я сказал вам, что существуют документы, доказывающие наличие у Николь серьёзного психического расстройства? И что нельзя исключить, что она может сделать нечто подобное вновь?

— Может быть, я бы выбил вам зубы, кто знает.

— Да, кто знает. У меня в любом случае не было бы ни единого шанса заставить вас хотя бы взглянуть на историю болезни Николь.

— И какое отношение это имеет к мнимому похищению вашей мнимой дочери? — спросил я.

— Когда я осознал масштаб опасности, которую представляет Николь, я увидел единственный выход: сделать так, чтобы вы догадались сами. Я должен был заставить вас снова заняться мной — и ею. Но я также понимал: если действовать слишком топорно, вы раскусите меня мгновенно.

Он откинулся назад.

— Когда Маркуса Дича перевели в мою камеру и он рассказал, что работал медбратом, много лет — в родильном отделении, я поначалу, как и все, отпускал по этому поводу шуточки. Но потом у меня мелькнула безумная идея, и со временем она оформилась в план. Времени на обдумывание у меня было предостаточно.

Он переплёл пальцы.

— По сути, я сконструировал нечто вроде стоп-крана, который собирался задействовать лишь в том случае, если поведение Николь убедит меня, что дело принимает опасный оборот. Я знал: если кто-то обвинит меня в похищении ребёнка, вы немедленно вцепитесь. Разумеется, я не мог похитить настоящего ребёнка. С другой стороны, если бы выяснилось, что никакого ребёнка не существует, вы тут же потеряли бы интерес. Значит, в реестре регистрации должен был фигурировать ребёнок — чтобы вам было за что ухватиться, — при том что рано или поздно должно было обнаружиться, что всё подделано.

— Вы хотите сказать, что этот Дич ещё два года назад подделал запись в базе данных и документы только для того, чтобы вы сейчас могли провернуть этот фокус?

— О нет, я ни единым словом не обвинял Маркуса Дича. Я лишь сказал, что кто-то это сделал. И не скажу, кто именно.

— Об этом мы ещё поговорим, — прорычал Менкхофф. — Продолжайте.

— Я затевал это не для того, чтобы «провернуть фокус» — если пользоваться вашей лексикой. Эту маленькую мистификацию я намеревался пустить в ход в тот момент, когда станет необходимо. И вот — он наступил, к великому сожалению. Она ускользает от меня. Я вижу, что одной терапией ей уже не помочь.

Он ненадолго умолк.

— Николь Клемент необходимо поместить в закрытое отделение, где можно гарантировать, что она ничего не натворит. Что я больше не могу сам её госпитализировать — в этом ваша заслуга, вы позаботились об этом много лет назад. Впрочем, я бы, честно говоря, и удивился, если бы вы сразу всё поняли.

— Если вы снова начинаете хамить…

— Вскоре после освобождения я снял квартиру на Цеппелинштрассе. Даже не могу толком объяснить, зачем. Думаю, мне просто не хотелось, чтобы мой настоящий адрес фигурировал в поддельных документах. К тому же это придавало делу дополнительную загадочность в ваших глазах. Да и аренда там — копеечная.

— А что с вашей соседкой, господин Лихнер? — спросил я.

— Бедняжка. Я давал ей небольшую сумму за маленький спектакль. Всё, что она говорила, было оговорено заранее.

Он снова выдержал короткую паузу.

— Я и сам понимаю, что всё это не вполне чисто. Но мне было важно, чтобы вы нашли документы о Николь самостоятельно — когда придёт время, — потому что я знал: только