Сущность - Арно Штробель

Конечно, он был прав.

— Одного я всё ещё не понимаю, — сказал я. — Если всё, что вы говорите, правда — почему именно сейчас?

Лихнер помедлил мгновение.

— В последние недели, несмотря на терапию, стало хуже. Я… Господин Зайферт, серьёзно: я опасаюсь, что Николь может в ближайшее время совершить нечто ужасное.

Менкхофф рывком поднялся.

— Такого бреда я давно не слышал. Если вы всерьёз полагали, что этим дешёвым спектаклем сделаете из меня дрессированного медведя, вы ещё безумнее, чем я думал, Лихнер.

— Если это ваша точка зрения, у меня для вас сюрприз, господин старший комиссар: вы уже два дня пляшете под мою дудку.

Лихнер тоже встал.

— Знаете, всё это стоило мне немалых усилий. Но мне было важно устроить всё так, чтобы оставался хотя бы шанс, что вы однажды поведёте себя как настоящий детектив. В сущности, я понимал, что даже величайшие старания и безупречнейшая логика разобьются о ваше самолюбие, — и мне, по большому счёту, безразлично, как вы распорядитесь этой информацией.

Он сделал шаг ближе.

— Но одно я знаю наверняка: если в ближайшее время с каким-нибудь ребёнком что-то случится, я обращусь во все крупные газеты и расскажу, что я — психиатр, знающий Николь лучше, чем кто-либо, — предпринял всё возможное, чтобы вас предупредить. И как великолепно, с каким блеском вы пустили всё это по ветру.

Теперь они стояли друг против друга почти в привычной манере. Менкхофф — тяжело дыша, Лихнер — относительно спокойно.

Затем Лихнер опустил голову и одновременно покачал ею.

— Хорошо, моя последняя попытка. Можете ли вы хотя бы устроить так, чтобы кто-то из ваших полицейских психологов — лучше всего женщина — побеседовал с Николь? Я убеждён: если она хоть сколько-нибудь компетентна, то уже после одного разговора скажет вам, что Николь представляет латентную угрозу.

— Встречный вопрос: почему вы просто не отправили её к другому психологу? Наверняка у вас остались связи с бывшими коллегами. К чему весь этот безумный спектакль?

— Потому что она не пойдёт к кому-то другому, если я попрошу. Одно лишь моё предложение она расценит как предательство доверия. После этого, вероятно, и я потеряю к ней доступ.

Он покачал головой.

— Нет, господин старший комиссар. Вы должны в своём качестве полицейского привести её на беседу с полицейским психологом. Если той удастся встречаться с ней регулярно и завоевать её доверие, Николь, возможно, когда-нибудь даже признается в том, что совершила тогда. Как я уже говорил — она ведь убеждена, что не сделала ничего противозаконного.

— И тем самым вы доводите собственную теорию до абсурда, господин психиатр, — произнёс Менкхофф с торжеством в голосе. — Если это действительно была она — почему тогда она не призналась, а помогла вас уличить?

— Почему? Потому что вы сами её к этому подтолкнули, господин Менкхофф.

ГЛАВА 49.

24 июля 2009 года, 10:21.

— Это уже полный абсурд, — раздражённо бросил Менкхофф и посмотрел на меня. — Пора уходить. Сказочный час господина Лихнера окончен.

Он снова повернулся к психиатру:

— Я до вас доберусь, Лихнер. За инсценировку преступления. Вполне возможно, что вы снова отправитесь за решётку.

— Думаете, после тринадцати с лишним лет меня этим можно напугать, господин старший комиссар? Если вы отправите Николь на обследование к полицейскому психологу — значит, оно того стоило.

Менкхофф сделал вид, будто не расслышал. Его голос стал жёстче:

— А против вашего приятеля Дича мы возбудим дело за подделку официальных документов. Вы решили, что можете поразвлечься за наш счёт, а потом хохотать до слёз? Я покажу вам, что не можете. И не вздумайте покидать город.

Лихнер бросил на меня взгляд, который, по всей видимости, означал: «Неужели вы не можете вразумить его?» Но я этот взгляд проигнорировал, хотя на душе у меня было скверно. Мне хотелось задать ещё несколько вопросов, однако я прекрасно понимал: это обернётся крайне неприятными разбирательствами с Менкхоффом.

Мы покинули квартиру, и Лихнер больше не пытался нас переубедить. Вероятно, он достаточно хорошо знал моего напарника, чтобы понимать, когда тот становится непробиваем.

— Этот мерзавец нас дурачит, Алекс, — процедил Менкхофф, когда мы сели в машину.

Он был в ярости. В настоящей ярости.

— Но он ещё пожалеет. Сейчас едем к его дружку Дичу. Тот отправится обратно за решётку без промедления.

— Доказать, что именно он сделал ложную запись, будет непросто, — возразил я. — Как-никак имя этой медсестры есть в базе данных. И, знаешь, то, что Лихнер говорил…

— Только не начинай снова зачитывать мне свой список сомнений, Алекс. Это последнее, что мне сейчас нужно.

— А ты возьми и остынь. Я на твоей стороне, забыл? И, между прочим, мог бы хотя бы допустить, что в этой теории есть рациональное зерно. Звучит она, по крайней мере, логично.

Я притормозил перед перекрёстком и остановился у светофора, который только что переключился на красный.

— Разумеется, звучит логично — он же психиатр, — отрезал Менкхофф. — Но меня он своей болтовнёй не обведёт. А вот тебе можно скормить любую чушь, Алекс Зайферт. Честное слово.

Я ударил ладонью по рулю.

— Послушай меня, Бернд, я…

В эту самую секунду зазвонил телефон Менкхоффа. Он выдернул его из кармана и ответил. Я наблюдал за ним.

Мгновение он слушал, затем глаза его расширились.

— Что? Что значит?..

Разом вся кровь отхлынула от его лица, взгляд остекленел.

— Это точно? Вы везде проверили? Что?.. Но… как такое возможно?

А затем — громко, очень громко, с отчаянием в голосе:

— Если с ней что-то случилось… Молите Бога, чтобы её никто не тронул.

Дрожащим, судорожным движением он убрал телефон и уставился на меня. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Это из детского сада. Из садика Луизы. Луиза… она… Они говорят, она пропала.

— Что?! Они уверены?

— Конечно, уверены! — рявкнул он. — Думаешь, они звонят мне ради шутки и несут такую чушь?!

Его голос сорвался.

— Мою дочь похитили.

ГЛАВА 50.

24 июля 2009