Не оглядывайся! - Карин Фоссум

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть книга. Я обычно открываю ее, когда на моем пути встречаются разные люди. Это замечательное времяпрепровождение.

— Что значит «Анни»? — быстро спросил он.

— Красивая.

— О боже. Ну что же, именно сейчас я не достоин своего имени. Но ты не должен терять мужества, Якоб. Кстати, что значит «Хальвор»? — с любопытством спросил он.

— «Хальвор» значит «Охранник».

«В первый раз он назвал меня Якобом», — удивленно думал Скарре.

* * *

Солнце стояло низко, его лучи наискосок пересекали уютную веранду и празднично собирались в углу — здесь было так тепло, что они скинули куртки. Они ждали, пока нагреется гриль. Пахло углем, жидкостью для розжига и лимонной мятой от ящиков на веранде — Ингрид только что помыла их.

Сейер сидел, держа на коленях внука, и качал его, пока не заболели бедра. Он всегда чувствовал смутную печаль, когда сидел так с Матеусом на коленях, и в то же время вниз по спине разливалось что-то вроде физического удовольствия. Через несколько коротких лет мальчик вырастет, и голос его погрубеет.

Ингрид встала, подняла с пола деревянные башмаки и постучала ими три раза. Потом вдела в них ноги.

— Зачем ты так делаешь? — поинтересовался он.

— Просто старая привычка, — улыбнулась она. — Из Сомали.

— Но ведь у нас тут нет змей и скорпионов?

— Это становится своего рода навязчивой идеей, — рассмеялась она, — от которой я не могу избавиться. К тому же у нас есть осы и гадюки.

— Ты думаешь, гадюка может залезть в ботинок?

— Не имею ни малейшего представления.

Он прижал внука к себе и понюхал ямку у него на затылке.

— Покачай еще, — попросил тот.

— У меня устали ноги. Если ты найдешь книгу, я тебе ее почитаю.

Матеус спрыгнул с коленей деда и бросился внутрь дома.

— А вообще как дела, папа? — вдруг спросила дочь тонким, детским голосом.

«Вообще», подумал он. Это означает на самом деле, как дела на самом деле, что у него глубоко внутри, в глубине скорлупы? Или Ингрид просто интересуется, не произошло ли с ним чего-нибудь. Не нашел ли он себе, например, подружку или, может быть, влюбился в кого-то. Нет. Он не мог себе этого позволить. Это отняло бы у него все силы.

— Ничего, спасибо, — ответил он, стараясь выглядеть как можно более невинно.

— Тебе не кажется, что дни становятся длиннее?

Почему она настолько осторожна? Он начал понимать: она пытается на что-то ему намекнуть.

— У меня много дел на работе, — сказал он. — К тому же у меня есть вы.

Эти последние слова почему-то заставили Ингрид перемешивать салат энергичнее.

— Да, — сказала она наконец. — Но знаешь, мы подумываем о том, чтобы снова поехать на юг. На какое-то время. В самый последний раз, — быстро добавила она и взглянула на отца с нескрываемым чувством вины.

— На юг? — Казалось, он смакует это слово. — В Сомали?

— Эрик получил запрос. Мы еще не ответили, — быстро сказала она, — но мы серьезно об этом думаем. И о Матеусе. Мы бы так хотели, чтобы он немного посмотрел страну и, может быть, выучил язык. Если мы поедем в августе, то будем дома к началу школьных занятий.

Три года, подумал он. Три года без Ингрид и Матеуса. Домой только на Рождество. Письма и открытки, а внук каждый раз намного выше, на год старше, резкими рывками.

— Я не сомневаюсь, что вы должны поехать на юг, — ответил он, четко расставляя ударения, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Ты же не считаешь меня помехой? Мне еще не девяносто лет, Ингрид.

Она слегка покраснела.

— Я думаю еще и о бабушке…

— Я о ней позабочусь. Ты скоро превратишь салат в мусс, — предупредил он.

— Мне не нравится, что ты останешься один, — тихо сказала она.

— У меня же есть Кольберг.

— Но ведь он всего лишь собака!

— Будь счастлива, что он не понимает твоих слов. — Сейер поискал глазами пса, который, ничего не подозревая, спал под столом. — Мы отлично справляемся. Я хочу, чтобы вы поехали, если вам этого хочется. У Эрика проблемы со слепой кишкой и распухшие миндалины?

— Там на юге все по-другому, — попыталась объяснить она. — Больше всего полезного.

— А Матеус? Что вы будете делать с ним?

— Он пойдет в американский детский сад, вместе с массой других детей. Дело еще и в том, — добавила она задумчиво, — что у него на юге есть родственники, которых он никогда не видел. Мне это не нравится. Я хочу, чтобы он знал все.

— Американский? — переспросил он недоверчиво. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь «знать все»?

Он подумал о настоящих родителях малыша и об их участи.

— С матерью мы подождем, пока он не вырастет немного.

— Езжайте! — сказал он уверенно.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Как ты думаешь, что сказала бы мама?

— То же, что и я. А потом немного пошмыгала бы носом в кровати.

— А ты не будешь?

Матеус прискакал с детской книгой в одной руке и яблоком в другой.

— «Была темная штормовая ночь». Это не слишком мрачно? — с сомнением спросил Сейер.

— Ха, — засопел малыш и вскарабкался к деду на колени.

— Угли уже раскалились, — сказала Ингрид и скинула с себя ботинки. — Я положу бифштексы.

— Положи бифштексы, — согласился он.

Она переложила мясо на решетку, все четыре куска, и пошла в дом за напитками.

— У меня есть зеленый резиновый питон в комнате, — прошептал Матеус. — Положим ей в ботинки?

Сейер помедлил.

— Не знаю. Ты думаешь, это будет забавно?

— А ты так не думаешь?

— Вообще-то нет.

— Старики вечно всего боятся, — с досадой сказал малыш. — Ведь это будет моя вина.

— О'кей, — тихо сказал Сейер. — Есть черный ход.

Матеус снова спрыгнул, принес резиновую змею и, старательно свернув ее, положил в деревянный ботинок.

— Теперь читай.

Конрад с ужасом подумал об отвратительной змее и представил себе, что можно почувствовать, когда резина коснется голой ноги. Потом начал читать глубоким трагическим голосом: «Была темная штормовая ночь. В горах прятались разбойники и волки». Ты уверен, что это не слишком мрачно?

— Мама читала мне ее много раз. — Матеус запустил зубы в яблоко и начал с аппетитом жевать.

— Не такими большими кусками, — предостерег его Сейер. — Ты можешь подавиться.