Близнецы-соперники - Роберт Ладлэм

— На бумаге отпечатались линии, проведенные на листке, который лежал сверху. Так что прочитать было несложно. Мы поместили лист под спектрограф. — Следователь протянул Тигу папку. — И вот что мы получили.

Тиг раскрыл папку и уставился на спектрограмму. Как и говорил Пеар, тут были цифры, крючочки, стрелочки, слова. Это была какая-то шарада, бессмысленный узор случайных взмахов пера.

Но вдруг из сплетения случайных линий выплыло имя:

«Донатти».

Человек с проседью! Палач Кампо-ди-Фьори. Один из влиятельнейших кардиналов папской курии.

Операция «Салоники» началась.

— Гульямо Донатти.

Фонтин услышал имя, и оно выпустило воспоминание, запертое в глубинах мозга. Имя было ключом. Замок открылся, появилось воспоминание.

Ему лет девять или десять. Вечер, и братьев уже укладывали спать наверху. А он в пижаме спустился из своей спальни за книжкой и вдруг услышал громкие голоса из отцовского кабинета.

Дверь была приоткрыта — всего на несколько сантиметров, и любопытный ребенок подошел поближе. То, что он увидел, заглянув внутрь, настолько потрясло его, что он замер, как загипнотизированный. Перед столом отца стоял священник и орал на него, стуча кулаком по столу; его лицо бью искажено от гнева, глаза сверкали яростью.

То, что кто-то, в особенности священник, может так вести себя в присутствии отца, настолько поразило мальчика, что он судорожно вздохнул.

Священник тотчас обернулся и устремил горящие глаза на ребенка — вот тогда-то Витторио и заметил в его черноволосой голове седую прядь. Он бросился из гостиной вверх по лестнице к себе в спальню.

Наутро Савароне отвел сына в сторону и стал ему объяснять случившееся вчера вечером — отец никогда ничего не оставлял без объяснений. То, о чем они так яростно спорили, уже было затуманено временем, но Фонтин точно вспомнил, что отец назвал священника по имени — Гульямо Донатти — и сказал, что этот человек был позором Ватикана... Он издавал эдикты для непосвященных и заставлял их подчиняться под страхом страшных кар. Ребенку запомнились эти слова. Итак, Гульямо Донатти, смутьян курии.

— Теперь Стоун действует по собственному разумению, — сказал Тиг, звонивший из Лондона, и вернул Виктора в настоящее. — Он хочет добраться до тебя, чтобы получить максимальный выкуп. Мы искали не там, где надо. Но теперь, кажется, напали на след. Он воспользовался документами Берча и вылетел воинским рейсом из Лейкенхита. В Рим.

— К кардиналу в Ватикан, — поправил Фонтин. — Он не хочет рисковать и вести переговоры по телефону.

— Именно. Он вернется за тобой. Мы будем его ждать.

— Нет, — возразил Виктор. — Мы не будем его ждать, мы отправимся следом.

— Да? — В голосе Тига послышалось сомнение.

— Мы знаем, что Стоун в Риме. Он постарается скрыться, воспользовавшись явками информаторов. Они привыкли прятать людей.

— Или попросит помощи у Донатти.

— Вряд ли. Он будет требовать встречи на нейтральной территории. Донатти опасен и непредсказуем. И Стоун это понимает.

— Мне все равно, что ты об этом думаешь, но я не могу...

— А ты можешь распространить слух через надежные источники? — прервал его Виктор.

— Какого рода слух?

— Что я собираюсь сделать то, чего все от меня ждут, — вернуться в Кампо-ди-Фьори. По неясным, сугубо личным причинам.

— Ни в коем случае! Об этом не может быть речи!

— Ради Бога! — закричал Фонтин. — Я не могу прятаться всю жизнь! Не могу жить в постоянном страхе, что, стоит моей жене или моим детям покинуть этот дом, как на горизонте появится Стоун, или Донатти, или карательная экспедиция наемных палачей! Ты обещал мне открытую войну с ними. Я хочу вступить в нее немедленно. На том конце молчали. Наконец Тиг заговорил:

— Но есть еще и Ксенопский орден.

— Одно вытекает из другого. Разве не из этого ты исходил до сих пор? Ксенопцы будут вынуждены признать то, что есть, а не то, чего они хотят. И Донатти со Стоуном неопровержимое тому доказательство. Другого вывода они просто не могут сделать!

— У нас есть люди в Риме, их не много...

— Нам и не надо много. Несколько человек. Мое пребывание в Италии никак не должно связываться с МИ-6. Моим прикрытием будет репарационный суд. Правительство мечтает заполучить мои фабрики и заводы. Ставки предложений в суде растут с каждым днем: они не хотят допускать на «Фонтини-Кристи» американцев.

— Репарационный суд, — повторил Тиг, очевидно помечая что-то у себя в записной книжке.

— Есть такой старик — Барцини, — продолжал Фонтин. — Гвидо Барцини. Он работал в Кампо-ди-Фьори, на конюшне. Он может дать нам ценную информацию. Разыщите его в окрестностях Милана. Если он жив, его можно найти через партизан.

— Барцини, Гвидо, — повторил Тиг. — Я хочу гарантий безопасности.

— Я тоже. Но только, Алек, действуй очень осторожно. Нам надо выманить их из логова. Хватит подпольщины.

— Когда рыбка клюнет, что ты будешь делать?

— Заставлю их выслушать меня. И все.

— Не думаю, — сказал Тиг.

— Тогда я их убью, — ответил Виктор.

* * *

Прошел слух. Хозяин, оказывается, жив. Он вернулся. Его видели выходящим из небольшого отеля недалеко от миланского собора. Фонтини-Кристи в Милане. Новость дошла даже до Рима.

В дверь гостиничного номера постучали. Барцини! Этого момента Виктор ждал и боялся. Снова вернулись воспоминания о белом свете и смерти. Он отогнал их и пошел открывать дверь.

Старый батрак стоял на пороге. Его некогда мускулистое тело одрябло, ссутулилось, почти утонув в груботканом черном пальто. Лицо избороздили морщины, глаза слезились. Руки, которые прижимали к земле его бьющееся, корчащееся тело, пальцы, которые стискивали ему рот, иссохли и дрожали.

К великому сожалению и смущению Виктора, старик рухнул на колени и простер к нему руки:

— Это правда! Вы живы!

Виктор поднял его с пола и обнял. Молча он проводил старика в комнату, подвел к кушетке. Барцини не только одряхлел — он был болен. Виктор предложил ему поесть, но Барцини попросил чаю с бренди. Коридорный тут же принес заказ, и когда чашка с рюмкой были выпиты, Фонтин услышал горестный рассказ о том, что произошло в Кампо-ди-Фьори с той страшной ночи.

Многие месяцы после расправы фашисты держали имение под строгой охраной. Слугам было позволено собрать пожитки и покинуть дом. Служанка, которая стала свидетельницей расстрела, была убита той же ночью. Никому не разрешили жить в Кампо-ди-Фьори — только Барцини, который явно тронулся умом.

— Мне было несложно притвориться. Фашисты ведь всегда считали сумасшедшими всех, кроме себя. Только так они и могли думать и, вставая по утрам, смотреть на себя в зеркало.