Призрак кургана - Юхан Теорин

Жизнь – это работа. Сон и работа, ничего другого.

Для Арона и Свена так и есть. Ночью они заключенные, днем – рабочие. Лаже не рабочие – рабы.

Топоры и пилы. С ними работают еще двое: Матти, высокий и тощий финн, и Гриша. Гриша, в отличие от Матти, небольшого роста, но он из тех, про кого говорят «поперек себя шире». Они валят еловый лес с утра до вечера и стаскивают стволы к реке. Обещали прислать лошадей, но пока не прислали. Работу лошадей делают люди.

Никто не знает, где они находятся. Где-то в Сибири – вот и все, что им известно. Короткий допрос, суд, занявший минут пятнадцать, – и они здесь. Всего трое судей, никаких адвокатов. Приговор написан, проштемпелеван, с него сняты копии. Они со Свеном осужден на восемь лет в исправительно-трудовом лагере. За вредительство.

Кому они навредили? Этого им не сказали.

Наказание заключается в работе. Работы еще больше чем там, на канале.

В тюрьме, куда они попали из фильтрационного лагеря, их продержали всего несколько дней. Сразу после суда выкрикнули из переполненной камеры и под конвоем отвели на станцию. Товарный вагон был набит людьми. Они долго сидели в тесноте, поезд не двигался с места. Потом двери открылись, в вагон ворвалось облако морозного пара. Оказывается, принесли еду. Все получили по миске супа, дверь закрылась, снаружи что-то лязгнуло, пробуксовали колеса, и поезд тронулся.

Ехали долго. Несколько дней, а может, и недель. Вагон без окон, только три зарешеченные форточки под самой крышей. Поезд все время останавливался и стоял на полустанках. Солдаты отгоняли сердобольных старушек, пытающихся передать еду арестантам. Потом опять свисток паровоза, скрежет колес – их везут куда-то еще дальше, на восток.

Уборной в вагоне не было, только небольшая дырка в полу, которая быстро заросла льдом, и приходилось испражняться прямо на пол в углу. Вонь от быстро растущей кучи поначалу казалась невыносимой, но потом привыкли.

На остановках в вагон заталкивали новых заключенных. Сопровождали их солдаты в ладно пригнанных шинелях с винтовками в руках. Арон смотрел на них и вспоминал детство, когда отец давал ему подержать свое ружье.

– Смотри, у них ножи на дуле!

– Это не ножи, – устало поправил Свен. – Это штыки.

– То есть с такой винтовкой можно и стрелять и колоть?

Свен не ответил. Прислонился спиной к стенке вагона и закрыл глаза.

На одной из станций поезд стоял очень долго.

Наконец тяжелые двери разъехались. Заключенных, или, как их тут называли, зэков, построили в колонну и куда-то повели. Трудовой лагерь помещался в еловом лесу. Первое, что Арон увидел, – сваленную в кучу припудренную снегом одежду Он присмотрелся – из кучи торчала почерневшая рука. до него дошло – это не одежда. Это труп.

– Людей здесь не хоронят, что ли?

Свен промолчал.

– Попробуй похорони, – пробурчал кто-то сзади по-норвежски. – В землю не то что лопату, лом не воткнешь. Все промерзло. Весной похоронят.

Здесь промерзло все. Не только земля.

Потом он увидел забор. Много рядов колючей проволоки с наросшим льдом. У столбов мечутся смутные тени огромных цепных собак. Чуть поодаль – сторожевая башня, высокая, как трехэтажный дом.

Ворота открылись, и колонну пропустили в лагерь. Их отвели в переполненный барак.

Арон посмотрел в треснувшее окно – смутный белый мир в сумерках и стена елового леса. Небо видно, только если подойти к самому окну и посмотреть вверх. И склон горы.

Лес.

Горы.

В ту зиму он насмотрелся на лес и горы на всю жизнь. На Эланде никаких гор нет. И деревьев почти нет, а здесь – нескончаемое море огромных, устремленных в небо сосен и елей.

Вокруг лагеря ни поселков, ни хуторов – ничего. Пустынный, скованный морозом край.

Дни они проводили в лесу, вечером возвращались под конвоем в барак. Раз в две недели – баня.

Лагерь довольно новый, всего года два, сказали им. Все это строили сами зэки. Вырубили деревья, выкорчевали пни, вырыли землянки. Понемногу построили хижины, а потом и настоящие бараки.

Свен и Арон делили барак еще с пятьюдесятью заключенными. Пятьдесят заключенных из десяти стран. Спят по трое на нарах, едят черствый хлеб и жидкую похлебку, которую зэки называют баландой. Греются у «камина» – ржавой бочки с приваренной, уходящей в потолок трубой. Чтобы нагреть барак, этот «камин» надо топить почти непрерывно – почти все тепло уходит в трубу.

Арон прислушивался к вою ветра за стеной барака, пытался вспомнить эландские осенние шторма – и не мог. Детские воспоминания понемногу стираются из памяти. Он уже взрослый. Ему шестнадцать.

Утром он просыпается, давит по традиции несколько клопов и встает. Если есть дрова, сует несколько поленьев в печку и зажигает.

Зэки начинают понемногу ворочаться, потом поднимаются один за другим, со стонами и руганью.

Но не все. Поднимались не все. Иногда они пытались разбудить кого-то, но находили остывшее тело.