Другая женщина - Сэнди Джонс

Адам явился за час до того времени, когда мы должны были пожениться. В его отсутствие в нашу квартиру потоком шли люди – утром, днем и вечером. Все они хотели узнать, в каком я состоянии. Убедиться, что от расстройства я не прыгнула с моста. Но в результате из всех них оставалась одна только Пиппа, когда он наконец вернулся домой. В довольно-таки растерзанном виде. С раскрасневшимся лицом.

Я успела уже тысячу раз представить себе этот момент. Но сейчас, когда он стоял передо мной, а я сидела за обеденным столом, он казался мне почти случайным человеком, которого я когда-то немного знала. Это был не тот мужчина, которого я любила и с которым жила все эти восемь месяцев. Было такое ощущение, словно мы когда-то, в наших прошлых жизнях, мельком встретились, а теперь я почти не помню подробностей этой встречи. Возможно, таким образом мой мозг защищался от реальности. Чтобы смягчить удар от происходящего на самом деле.

Краем глаза я заметила, как Пиппа берется за куртку, но я не отрываясь смотрела прямо на него, словно бросая ему вызов: ну-ка, скажи мне что-нибудь, возрази. А он избегал моего взгляда.

– Я пойду, – сообщила Пиппа. – Ничего?

Я кивнула, не сводя глаз с Адама.

Печаль, стыд, смущение – все это уже сменилось во мне самым настоящим гневом. Он клокотал так близко к поверхности, что я чувствовала себя диким зверем, которого изо всех сил удерживают на поводке. Достаточно одного его слова, любого, – и поводок порвется.

– Мне нужно, чтобы ты поняла, – произнес он.

Я вылетела из кресла, опрокинув его.

– Не смей говорить, что мне делать, – бросила я. – Я тут пережила все эмоции, какие только бывают. И ты смеешь сюда являться и поучать меня? Ах, тебе нужно, видите ли, чтобы я поняла?

Какое-то время мне даже казалось, что он поднимет на меня руку. Он расправил плечи, напружинил грудь. Но потом обмяк, словно проколотый воздушный шарик. Из него в буквальном смысле вырвалась струя воздуха. Я не знала, какой вариант мне больше по душе. Если бы он попытался дать мне сдачи, я бы, по крайней мере, могла чему-то противостоять, с чем-то спорить. Но эта выпотрошенная версия былого Адама производила жалкое впечатление. К этим крошащимся развалинам человека трудно было питать уважение. Я хотела, чтобы он постоял за себя, показал, что он – личность, что с его мнением нужно считаться. А вместо этого он кучей свалился у моих ног, как ребенок.

– Нам надо поговорить, – произнес он тихо.

– Ты чертовски прав.

– Как взрослым людям. – Он вытащил стул из-под другой стороны стола (этот стол только и мешал мне броситься на него). Устало уселся. У него был измотанный вид. Но я и сама вымоталась.

Мне вдруг подумалось: а если она сказала ему правду? А если у нее хватило духу признаться ему, что она сделала? Я попыталась представить себе эту сцену, но не смогла.

– Ну? – спросила я.

– Тебе нужно успокоиться, – заметил он.

– Опять ты меня поучаешь. Если мы хотим куда-то продвинуться, лучше тебе это прекратить.

Он повесил голову:

– Прости.

– Итак. Учитывая, что я не сделала абсолютно ничего плохого, было бы славно, если бы для начала ты попытался объяснить, где ты, черт возьми, шатался. И почему до тебя не удавалось дозвониться около полутора суток. – Я кусала внутреннюю сторону губы и чувствовала на языке металлический вкус крови.