Опасные соседи - Лайза Джуэлл

— Твоя мать на пути к выздоровлению. И этот путь она должна проделать сама.

Проделать сама.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает волна ярости.

— Я не думаю, что она выздоравливает, — ответил я. — Я думаю, что ей становится хуже. А как насчет моего отца? Разве он не должен получать какую-то помощь? Какое-то лечение? Он целыми днями сидит в кресле. Может, во внешнем мире кто-то может что-то для него сделать. Может, есть какая-то терапия. Может, даже электрошоковая терапия или что-то типа того. Что, если для жертв инсульта существует новые методы лечения, о которых мы даже не знаем, потому что мы все застряли в четырех стенах. — Я сам не заметил, как перешел на крик, и как только слова сорвались с моих губ, понял, что наговорил лишнего: внезапно холодная, шершавая кожа его руки соприкоснулась с моей челюстью.

Я моментально ощутил во рту металлический привкус, а мои губы онемели. Кончиком пальца потрогав кровь, я в ужасе посмотрел на Дэвида.

Подняв до ушей мощные плечи, он в упор смотрел на меня. На лбу, вздулась и пульсировала вена. Просто невероятно, как быстро этот тихий, духовный человек мог превратиться в свирепого монстра.

— Ты не имеешь права говорить об этих вещах, — прорычал он. — Ты ничего ни о чем не знаешь. Ты еще сосунок.

— Но ведь он мой отец. Вы же с самого начала относились к нему, как к дерьму!

Он снова ударил меня, на этот раз по другой стороне моего лица. Я всегда знал, что рано или поздно это случится. С того момента, как я впервые увидел его, я знал: если только я осмелюсь бросить ему вызов, Дэвид Томсен ударит меня. И это случилось.

— Вы разрушили все! — выкрикнул я. Мне было уже нечего терять. — Вы думаете, что вы такой сильный и важный, но это не так! Вы просто громила! Вы пришли в мой дом и заставили всех стать такими, какими нужно вам. А потом вы сделали моей маме ребенка, и теперь ей тяжело, но вам все равно, вам наплевать. Потому что все, что вас волнует, это вы сами!

На этот раз он врезал мне с такой силой, что я полетел на пол.

— Встань! — рявкнул он. — Встань и иди в свою комнату. Ты не выйдешь из нее целую неделю.

— Ты собрался меня запереть? — спросил я. — Из-за разговора с тобой? Потому что я высказал тебе, что я думаю?

— Нет! — рявкнул он в ответ. — Я запру тебя, потому что не могу на тебя смотреть. Потому что ты мне противен. А теперь или иди сам, или я отволоку тебя. Что из этого ты выберешь?

Я поднялся на ноги и побежал. Но я побежал не к лестнице, я побежал к входной двери. Я повернул ручку и потянул. Я был готов — готов выбежать из дома, остановить первого встречного и крикнуть:

— Помогите нам! Нас запер в доме один ненормальный с манией величия! Помогите нам, пожалуйста!

Но дверь была заперта.

Как я не догадался? Я дергал и дергал, а затем повернулся к нему и сказал:

— Ты запер нас!

— Нет, — сказал он. — Просто дверь заперта. Это не одно и то же. А теперь пойдем?

Громко топая, я поднялся по задней лестнице на мансарду. Дыша мне в затылок, Дэвид шел за мной следом.

Я слышал, как в двери моей спальни повернулся ключ. Я вопил и плакал, словно этакий ужасный, жалкий младенец-переросток.

Я слышал, как Фин орал на меня сквозь стену:

— Заткнись! Заткнись же, наконец!

Я звал маму, но она не пришла. Никто не пришел.

* * *

Той ночью мое лицо болело в том месте, где Дэвид ударил меня, и живот урчал от голода. Я не мог уснуть и пролежал всю ночь, глядя на облака, плывшие через лунный диск, наблюдая за темными силуэтами птиц на верхушках деревьев, слушая скрип дома и задыхаясь.

В течение следующей недели я постепенно сходил с ума. Я царапал ногтями стены, пока мои ногти не начали кровоточить. Я бился головой об пол. Я издавал животные звуки. У меня начались галлюцинации. Думаю, Дэвид рассчитывал на то, что я выйду из своего заключения сломленным и покорным. Но это был не тот случай.

Когда через неделю дверь наконец открыли и мне вновь разрешили бродить по дому, я не чувствовал себя сломленным. Я пылал чудовищным праведным гневом. Я собрался прикончить Дэвида, раз и навсегда.

* * *

Когда я, наконец, вновь обрел свободу, в воздухе витало что-то еще, некий великий секрет, кружился вместе пылинками в солнечных лучах, застревал в нитях паутины под потолком в углах комнат.

В то первое утро после недели одиночества и изоляции, сидя вместе со всеми за завтраком, я спросил Фина:

— Что происходит? Почему все ведут себя так странно?

— А разве здесь когда-то ведут себя по-другому? — парировал он, пожимая плечами.

— Нет, — сказал я. — Страннее, чем обычно. Как будто что-то происходит.

К этому времени Фин был уже болен, это увидел бы даже слепой. Его кожа, когда-то такая гладкая и безупречная, стала серой и пятнистой. Жирные волосы валились на одну сторону. И от него исходил кислый запашок.

Я сказал об этом Берди.

— Кажется, Фин заболел, — сказал я.

— Фин в полном порядке, — холодно ответила она. — Ему лишь нужно больше физических упражнений.

Я слышал через дверь тренажерного зала, как его отец умолял Фина прилагать больше усилий.

— Еще! Ты можешь это сделать! Отталкивайся. Сильнее. Давай! Ты даже не пытаешься! — А затем я видел, как Фин выходил из тренажерного зала, бледный и измученный, как он, шаркая ногами, поднимался по лестнице на мансарду, как будто каждый шаг причинял ему боль.

— Пойдем со мной в сад. Свежий воздух тебе поможет, — предложил я как-то раз.

— Никуда я с тобой не пойду, — огрызнулся он.

— Если не хочешь вместе со мной, иди в сад один.

— Разве ты не видишь? — сказал он. — Ничто в этом доме не сделает меня здоровым. Единственное, что сделает меня здоровым, — это не быть в этом доме. Я должен уйти. Я должен, — сказал он, сверля меня взглядом, — уйти отсюда.

Впечатление было такое, что наш дом умирал. Сначала заболел мой отец, потом моя мама, а теперь и Фин. Джастин бросил нас. Ребенок был мертв. Если честно, я просто не видел в нашем существовании никакого смысла.

Как вдруг однажды днем я услышал доносящийся снизу смех. Я заглянул в коридор и увидел, как Дэвид и Берди выходят из тренажерного зала. Они оба светились здоровьем. Дэвид обнял Берди за плечи и, притянув к себе, крепко и омерзительно громко чмокнул в губы. Это все они, подумал я. Теперь я это точно знал. Это они, подобно вампирам, истощали дом, пили из него все соки, высасывали энергию любви, жизни и добра, тянули все это в себя, питаясь нашими страданиями и нашими разбитыми душами.

Затем я оглянулся вокруг и увидел голые стены, где когда-то висели картины маслом, пустые углы, где когда-то стояла прекрасная мебель. Я подумал о люстрах, которые когда-то сверкали в солнечных лучах. Я вспомнил серебро, медь и золото, блестевшие на каждой поверхности. Я подумал о гардеробе дизайнерской одежды и сумочках моей матери, о кольцах, которые украшали ее пальцы, бриллиантовых серьгах и сапфировых подвесках. Ничего из этого больше не было. Все пошло на так называемую «благотворительность», на «помощь бедным людям». Я в уме прикинул стоимость всех этих утраченных вещей. Я подозревал тысячи фунтов. Десятки тысяч фунтов. Если не сотни.