Крайние меры - Лоренсо Сильва

Мичэм закрыл дверь и, поддерживая мать, первым прошел по коридору с деревянными панелями, украшенными пейзажной живописью: леса, поля, фермерские домики. Рамы картин выглядели старинными, никак не позже конца XIX века.

Они миновали гладко отполированную лестницу из древесины каштана с перилами, отделанными прекрасной резьбой. В конце коридора находилось несколько ярко освещенных комнат. Из одной появился мужчина в белоснежном пиджаке.

— Где вы были, Фредерик? — спросил Мичэм. — Маме пришлось открывать дверь.

— Я думал, миссис наверху, — ответил мужчина в белом. — Прошу прощения, сэр. К тому же я не слышал стука в дверь, потому что ходил в винный погреб. Искал «Ротшильд», как вы просили.

— Нашли?

— Да, сэр.

— Семьдесят первого года?

— Да, сэр.

— Хорошо. Мама, почему бы тебе не отдохнуть перед ужином? Фредерик проводит тебя в твою комнату. Возможно, тебе захочется посмотреть телевизор.

Судя по тону Мичэма, сам он телевизором не интересовался.

— Вот-вот начнутся «Сады Эдема», миссис Мичэм, — сказал Фредерик.

— Да, знаю, — произнесла, сразу оживившись, старушка, и, поддерживаемая мужчиной в белом, пошла к крошечному лифту.

Когда кабинка с шумом начала подъем, Мичэм вернулся к Джилл и Питтману.

Они вошли в одну из комнат, расположенных по обеим сторонам коридора, заставленную книжными шкафами, где стояли переплетенные в кожу тома, в основном по вопросам юриспруденции. Мебель не бросалась в глаза, была старинной, массивной и, как догадывался Питтман, баснословно дорогой. Ковер восточной работы со всех четырех сторон не доходил до стены ровно на три фута, открывая прекрасный дубовый паркет.

— Присаживайтесь. — Жестом руки хозяин указал на кресла. — Может быть, попросим Фредерика что-нибудь нам принести?

Питтман и Джилл опустились в кресла друг против друга, а Мичэм остался стоять у камина.

— Благодарю. Ничего не надо, — сказал Питтман.

— А я как раз собирался выпить коктейль, — заметил Мичэм. Его гостеприимство поразило Питтмана.

«В чем дело? Парень был готов дать нам коленом под зад до того момента, пока я не упомянул Гроллье. А теперь пригласил в кабинет и предложил коктейль. Или ему просто хочется выпить, что вряд ли, или же он надеется, что от алкоголя у нас развяжутся языки».

— Коктейль — это хорошо, — сказала Джилл. — Вы сами что предпочитаете?

— Водку с мартини.

— Прекрасно.

Мичэм распорядился принести напитки и опустился в кресло рядом с камином.

— Академия Гроллье. — Он перевел внимательный взгляд с Джилл на Питтмана.

— Да. Насколько я знаю, ваш отец там учился.

— Бесспорно. Но я все же не понимаю. Почему из всех учеников Гроллье вы выбрали для интервью именно его?

— Потому что он учился в одном классе с так называемыми «Большими советниками»: Джонатаном Миллгейтом, Юстасом Гэблом, Энтони Ллойдом...

Выражение лица Мичэма стало еще более жестким.

— Мне известны имена «Больших советников». Но отец, после того, как оставил Гроллье, не поддерживал с ними никаких отношений.

— Однако во время учебы был с ними довольно близок.

— Что дает вам основание так думать? — поспешно спросил Мичэм.

— На первом году обучения ваш батюшка слушал курс политологии. Количество слушателей было весьма ограничено. Всего шесть человек. Пятеро «Больших советников» и...

— Мой отец.

Впервые за все время Мичэм позволил себе выдать какую-то информацию. Питтман никак не проявил своего удивления.

— Да, — вступила в разговор Джилл. — Вполне естественно, что тесное общение с блестящими молодыми людьми дало вашему отцу возможность понять их идеи, ставшие залогом успеха в будущей политической деятельности и карьере.

Мичэм продолжал внимательно изучать гостей.