Черный лед - Бекка Фицпатрик

– А у тебя нет еще одного пистолета? – спросила я. – Может, пусть у меня будет на всякий случай?

Он сел рядом, продавив матрас. На Келвине была заношенная толстовка с черно-красным логотипом «Горных баранов» из старшей школы Покателло. В прошлом году я брала эту толстовку бесчисленное множество раз, чтобы вдыхать теплый соленый запах Келвина, пока сплю. Я не видела ни его, ни толстовку с тех пор, как он уехал в Стэнфорд восемь месяцев назад. Меня немного удивило, что он не сменил ее на футболку с логотипом университета. А может, и сменил, просто та была в стирке. Или просто не был готов расстаться с прошлым и с теми, кто так много для него значил. Приятно было так думать.

– А ты умеешь им пользоваться?

– У Иэна есть, но я никогда не стреляла.

– Тогда лучше тебе его не давать. Бритт, я должен извиниться перед тобой… – он оборвал себя, опустив голову и медленно выдыхая.

Можно было бы сгладить неловкую тишину каким-нибудь замечанием из серии «ничего страшного» или обратить все в шутку, но я решила не спешить и дать Келвину все сделать самому. Я это заслужила. Как же долго я ждала этих слов!

– Прости, что сделал тебе больно. Я никогда не хотел обижать тебя, – произнес он голосом, полным чувства, и поспешно отвернулся, смахивая выступившие слезы. – Я знаю, может показаться, будто я сбежал, словно спешил уехать из дому и от тебя. Хочешь верь, хочешь – нет, я боялся ехать в колледж. Отец так на меня давил, я страшился провалиться. Чувствовал, что должен выбросить все, связанное с домом, из своей жизни и начать строить новую жизнь с нуля. Я должен был произвести впечатление на отца, должен был показать, что заслужил деньги, заплаченные за мое обучение, а он составил чертовски подробный перечень вопросов, чтобы следить, как я справляюсь, – горько добавил Кэл. – Знаешь, какими были его последние слова при расставании? Он сказал: «Не смей скучать по дому. Только слюнтяи оглядываются назад». Он не шутил, Бритт. Вот почему я не приехал домой ни на День благодарения, ни на Рождество – чтобы доказать, что я мужчина и не бегу к мамочке, как только станет непросто. Ну, и его видеть не хотелось.

Я взяла Келвина за руку и легонько стиснула ее. Желая подбодрить, подняла его подбородок и хитро улыбнулась.

– А помнишь, мы сделали куклу вуду и, воображая, что это твой папа, по очереди протыкали ее иголками?

Келвин фыркнул, но голос парня оставался бесцветным.

– Я выкрал один носок из его шкафа, и вы набили его ватой и нарисовали лицо черным маркером. А Корби стащила булавку из маминой швейной коробки.

– А я уж даже не помню, что нас тогда так взбесило.

Келвин с хрустом сжал челюсти.

– Я трижды промазал во время матча по баскетболу между седьмыми классами. Когда мы приехали домой, он велел мне идти и забрасывать мяч в кольцо. Сказал, не пустит в дом, пока не сделаю тысячу бросков. На мне были только футболка и шорты. Вы с Корби смотрели из окна и плакали. Когда я закончил, уже было пора ложиться спать. Четыре часа, – мрачно буркнул он. – Он морозил меня четыре часа.

Теперь я вспомнила. Кэл зашел в дом, растирая пошедшую пятнами кожу, с посиневшими трясущимися губами. За четыре часа мистер Верстеег ни разу не высунул голову за дверь, чтобы проверить, как сын. Сидел у себя в кабинете, щелкая по ноутбуку, спиной к окну, выходившему на подъездную дорожку с баскетбольной сеткой.

– Ты еще поблагодаришь меня за это, – заявил отец, сжимая заледеневшие плечи сына. – В следующий раз ни одного промаха. Вот увидишь.