Убийство жестянщиков - Кен Бруен

— Боюсь, что нет.

Полицейская машина была припаркована прямо у парадной двери.

— Благодарю за такт. Мне хотелось произвести впечатление на соседей.

Полицейский, точно как в кино, положил мне руку на голову, когда я садился на заднее сиденье. Вроде бы заботился, но на самом деле умудрился стукнуть меня головой о крышу, проговорив при этом:

— Оп-ля.

Когда мы выходили из машины на Милл-стрит, подскочил местный фотограф Майк Шоке и спросил:

— Кто-нибудь интересный?

— Да нет, никто.

В участке меня провели в комнату для допросов. Я потер запястья, как будто только что избавился от наручников. В центре серого стола оловянная пепельница. Я вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Открылась дверь, и появился Кленси. Старший инспектор Кленси. Господи, как же длинна история наших отношений, только ничего хорошего не упомнишь. Он занимался тем делом, которое стоило мне карьеры. В те годы он был поджарым, как борзая. Мы были друзьями. Во время событий, приведших к моему увольнению, он вел себя как последний подонок.

Он достиг солидного возраста. При всех регалиях. Лицо багровое, на щеках пятна. Но глаза такие же подозрительные, как и раньше.

— Ты вернулся, — заметил он.

— Верно замечено.

— Я-то думал, что никогда больше тебя не увижу.

— Ну что мне на это сказать, братишка?

— Остается надеяться, что этот второй урод, Саттон, не объявится.

— Сильно сомневаюсь.

Саттон был мертв. Это я его убил, моего лучшего друга. Причем умышленно.

Кленси зашел мне за спину. Старый способ унизить человека. Первое правило допроса. И записано не в инструкции, выбито на камне. Я сказал:

— Не надо меня обижать, начальник. Я все скажу.

Спиной почувствовал поднятую руку, напрягся в ожидании удара. Но он сдержался. Я вытряс из пачки еще одну сигарету и прикурил. Он спросил:

— Какого черта ты путаешься с танкерами?

— С одним танкером.

— Не задирайся. Я тебя отправлю к черту на рога, не успеешь вспомнить об адвокате.

— А, ты имеешь в виду Трубочиста.

Он едва не лопнул от ярости и продолжил:

— Он мерзавец.

— Он тоже от тебя не в восторге.

Кленси плюхнулся на угол стола, штанины задрались. Над синим носком виднелась белая безволосая щиколотка. Он наклонился прямо к моему лицу.

— Послушайся моего совета, парень. Держись подальше от этой банды.

Я загасил сигарету и спросил:

— Ты не собираешься расследовать убийство четырех человек?

В углах его рта скопилась слюна. Он огрызнулся:

— Эти гребаные цыгане постоянно убивают друг друга.

Он встал и поправил с трудом застегнутый китель. Потом сказал:

— Убирайся.

— Я могу идти?

— Но не суй свой нос не в свои дела, понял?

Уже на пути к двери я заметил:

— Упаси Господи.

~ ~ ~

Оставив позади Милл-стрит, я направился на Шоп-стрит. Том Йорк из «Рэдиохед» как-то сказал:

«Каждый день ты думаешь, может, пора остановиться. Может, во всем этом нет смысла, потому что звуки, который ты издаешь и которые делали тебя счастливым, уже лишены всего, что когда-то значили. Только мозги себе запудриваешь».

Я постоял несколько минут на мосту. На противоположной стороне, рядом с Клэддафом, виднелся пирс Ниммо.

Тело Саттона так и не нашли. За его картинами теперь гоняются коллекционеры. Французы называют страшный сон словом «кошмар» — cauchemar. Алкоголику снятся сны, какими не может похвастать ветеран Вьетнама. Закрываете глаза и бормочете: «Вот сейчас…» — и вам не до шуток. Сначала, что обидно, алкоголь препятствует снам, или, по крайней мере, вы их не помните. Зато потом он питает их и поднимает до девятого уровня. Того самого, на котором не стоит задерживаться. По-ирландски сны — broingloidi, прекрасное мягкое слово. Пьянице хочется невозможного, хочется приятных снов. Напрасно. Но я никогда не видел во сне Саттона. Разумеется, днем я часто о нем думаю, но он со мной в светлое время суток. И слава богу.

Мне требовались Мертон и пинта пива. Необязательно в этой последовательности. Я направился к Чарли Бирну, владельцу магазина подержанных книг. Тот самый магазин. Когда я имел дело с библиотекарем Томми Кеннеди, который учил меня, что и как надо читать, он рассказал мне о Сильвии Бич. В те замечательные дни в Париже ее книжный магазин посещали

Джойс

Хемингуэй

Фицджеральд

Гертруда Стайн

Форд Мэдокс Форд.

Когда мистер Кеннеди рассказывал, в голосе звучала такая тоска. Когда он описывал эту почти мифическую атмосферу, я практически ощущал запах сигарет «Голуаз» и аромат настоящего французского кофе. Но я был юн, поэтому, естественно, спросил:

— А вы там тоже были, мистер Кеннеди?

И он ответил, пряча потухшие глаза:

— Нет, нет… я там не был.

Среди стихов я выделяю «Вопль» Гинсберга. Почему-то никто из тех, кому я об этом говорил, не удивлялся. Наверное, слишком часто слышали, как я вою. Книга поехала со мной в Лондон в кармане пальто. Еще одна книга-путешественница — «Гончая небес». Эта книга коллекционная, в переплете из мягкого сафьяна с золотым тиснением. Когда я сказал Томми Кеннеди, что решил стать полицейским, он жутко расстроился. И на прощание подарил мне книгу Томпсона. Пьяные ночи оставили след в этой книге.

Магазин Чарли Бирна приближался к идеалу Томми. Несколько лет назад я копался в книгах в отделе детективов. Студент держал в руках прекрасное американское издание Уолта Уитмена. Он глядел на цену. Проходивший мимо Чарли сказал:

— Возьми ее.

— У меня денег не хватит.

— А, сочтемся в другой раз.

И протянул ему «Избранное» Роберта Фроста, добавив:

— Тебе это тоже понравится.

Класс.

Винни Браун копался в книгах. Он поднял голову и сказал:

— Ты вернулся.

Они работали командой — Чарли, Винни и Энтони. За то, что я познакомил Энтони с Пеликаносом, он подарил мне полное собрание сочинений Гарри Крюса. Этот американец на удивление вжился в рутину Голуэя. Чего до сих пор не удалось мне.

Винни спросил:

— Как там Лондон?

Я недавно прочел «Лондон: Биография» Питера Акройда. Не желая выпендриваться, я сказал:

— Лондон — настоящий хаос, лабиринт, из которого нет выхода.