Вернись ради меня - Хэйди Перкс

Я собираюсь сказать ей, чтобы она не волновалась – до утра я останусь здесь. И что мысль объясняться с Бобом меня пугает, однако у меня нет выбора. Вместо этого я ничего не говорю, и очередной раскат грома с грохотом врывается в комнату.

Без четверти девять Энни объявляет, что идет спать. Она ставит свечку на стол у дивана и напоминает, чтобы я потушила ее, прежде чем засну. Я даю обещание, но она нерешительно топчется в дверях, поэтому я делаю вид, что укрываюсь одеялами и блаженно вытягиваюсь на диване. Энни уже собирается уйти в свою комнату, когда ее внимание привлекает фонарик на тумбочке. Она подходит и забирает его. Мое сердце замирает.

– Спокойной ночи, – говорит она, снова задерживаясь. Я чувствую, что Энни все еще беспокоится, что я могу попытаться улизнуть из дома в такую погоду, и я еще глубже зарываюсь в одеяла.

Ноги Энни в мягких тапочках медленно поднимаются по деревянным ступеням. Каждые несколько минут небо высвечивается вспышками новых молний, ворчит гром, и всякий раз пламя свечи колеблется, угрожая оставить меня в темноте.

Я закрываю глаза. Мне совершенно не нравится идея идти куда-то в грозу, однако ничего не поделаешь. Есть только два человека, способные ответить на мои вопросы, и мне необходимо поговорить с ними до наступления утра. До того, как время Дэнни истечет.

Над моей головой скрипят половицы, и я жду, пока на втором этаже все стихнет, чтобы поискать другой фонарик. Однако шаги Энни нескончаемы. Я слышу их на лестничной площадке, затем они исчезают в комнатах, а позже снова возвращаются в гостиную, и в какой-то момент я засыпаю.

Новый мощный раскат грома будит меня, и я резко сажусь на диване. Свеча теперь превратилась в маленький огарок. Завернувшись в одеяло, я на цыпочках выхожу в холл и прислушиваюсь, но сверху не доносится ни звука. Взяв себя в руки, я начинаю рыться в ящиках стола и кухонных шкафах: когда мы жили на острове, в нашем доме было не меньше десятка фонариков. С наступлением сумерек ими пользовались все, и я знала, что у Энни должны быть еще.

В коридоре я останавливаюсь у запертой двери с торчащим в замке ключом. Я не помню, чтобы когда-нибудь бывала в кладовой комнате за этой дверью, и, не удержавшись, открываю ее. Посреди комнатки стоит массивный деревянный стол, а по стенам тянутся книжные стеллажи, захламленные всякой всячиной.

Прежде чем войти, я проверяю лестницу, ведущую на второй этаж. Свечной огарок в руке грозит погаснуть. Поставив его на стол, я исследую выдвижные ящики и, осматриваясь, замечаю наконец на верхней полке коробку с двумя фонариками.

Включив больший из них, я с облегчением выдыхаю – комнату заливает яркий свет, и я уже собираюсь выключить фонарь, когда рядом с подносом замечаю коробку с фотографиями.

Мое внимание привлекает верхний снимок: молодая Энни смотрит в камеру, держа на руках младенца. Я беру стопку фотографий и принимаюсь перебирать их. Вот того же ребенка держит моя мама. Приглядевшись, я понимаю, что это Бонни. На обороте фотографии выведены имена с указанием даты: 30 марта 1976 года. Значит, Бонни тут меньше двух месяцев.

Все остальные снимки тоже относятся к моей семье: мама с Бонни, несколько фотографий Дэнни и меня в раннем детстве. Я откладываю их в сторону и уже собираюсь взять остальные, когда меня останавливает звук за стеной.

Схватив фонарик, я на цыпочках выхожу в коридор, тихо прикрываю за собой дверь и выжидаю секунду, после чего бесшумно снимаю с крючка плащ. И только у выхода я замечаю белый конверт, лежащий на полу в нескольких футах от щели для писем. Мое имя выведено на конверте черными заглавными буквами. Я торопливо вскрываю его, вынимаю листок бумаги.