Кормилец - Алан Кранк

Бухать Артем с Толяном начали в десять часов утра, как только получили аванс за опалубку.

– Завтра нас не жди, – предупредил Артем Степаныча. – Разгрузочный день.

Степаныч понял и не стал задавать лишних вопросов. Для того чтобы перейти к разгрузке, сначала надо было нагрузиться. Полторашку «Жигулевского» они приговорили у ларька в квартале от стройплощадки. Потом продолжили в «Красном коне» и заканчивали на лавке в парке. Толян пошел отлить, а вернулся в компании мусоров. Но у Толяна была Светка – она его отмазала, а Тема четвертый год был холостым, и пригоршня мелочи в кармане (все, что осталось от аванса) спасти от обезьянника его не могла.

Первый раз он проснулся, когда лязгнул засов и в соседнюю камеру завели бабку. Второй – когда с бабкой начала твориться всякая Херня. Именно Херня с большой буквы. Это слово очень точно определяло случившееся. И будь у Артема за спиной филфак, он все равно назвал бы произошедшие с бабкой метаморфозы именно так.

Он рассказывал эту историю раз сто. Ментам, корешам и подругам. Тет-а-тет и в компании. В кабинетах, кабаках, на кухнях и в постелях. Но всегда с одним результатом. Так что в конце концов и сам стал думать, что ему почудилось.

Херня началась с металлического стука из клетки напротив. Он слез с нар и подошел к двери. Старуха стояла у решетки и, просунув руки сквозь прутья, ощупывала пластину замка. Спросонья яркий свет резал глаза, и Артем не особенно разглядел соседку.

– Не шуми, мать, – попросил он. – И так голова раскалывается.

Пальцы замерли.

– Я хочу есть, – сказала бабка.

Она говорила медленно, через силу. Картавила и шепелявила, как если бы в беззубый рот насыпали камней. Он скорее догадался, что она хотела сказать, чем услышал.

– Ночью не накрывают. Ложись и не брякай этой чертовой дверью.

– Я хочу есть, – повторила она.

Бабка явно чудила. Артем слышал, что у стариков ночами случается сушняк (мать и дядька часто жаловались), но вот чтобы на жратву пробило – ни разу. У стариков вообще обычно плохой аппетит.

– Дождись шакалов. У меня с бутербродами напряженно.

Он лег обратно, отвернулся к стене и закрыл глаза. Но заснуть не смог. Начались «вертолеты». Однажды, давным-давно, когда на Кирова еще работал медвытрезвитель, он заблевал там пол. Выходка обернулась переломом челюсти. Времена изменились, и Толян говорил, что уровень толерантности работников правоохранительных органов как будто возрос, но проверять это предположение Артем не собирался. Нужно было ползти к параше.

Решетка снова лязгнула.

– Когда мы выберемся, ты пойдешь со мной, – сказала бабка. – А сейчас подойди.

На этот раз каждое слово прозвучало отчетливо, как у Екатерины Андреевой в программе «Время». Артем повернулся с твердым намерением поскандалить с беспокойной соседкой, но вдруг передумал, заглянув ей в лицо. Глаза у бабки были закрыты, подбородок задран, на шее, как у висельника, краснел рубец от веревки. Где они ее взяли?

– Иди ко мне. – Бабка протянула сквозь прутья свои узловатые тощие руки.

И тут случилось самое странное. Артем подошел к решетке и протянул руки к ней. Зачем? Он задавался этим вопросом столько же раз, сколько рассказывал эту историю. Тем более что он точно помнил, что в тот момент меньше всего на свете хотел оказаться в объятиях бабули. От дружеского рукопожатия его спасла случайность (предусмотрительность проектировщиков здания УВД). Вытянутые кончики пальцев застыли в двадцати сантиметрах друг от друга.

– А если бы она тебя коснулась? – спросила как-то Анька.

У него долго не вставал после первой, и он развлекал подругу любимой байкой.

– Не знаю, может быть, ничего бы и не случилось. А может, это была какая-нибудь хреновая магия вуду. Зачем-то же она тянулась ко мне. Может быть, после этого я бы перестал работать на стройке и уехал в Кению. Может быть, стал бы просить жрать ночами и выть на луну. Не знаю, но уверен, что если бы это случилось, я бы никогда никому об этом не рассказывал.