Я охочусь на убийц - Барри Лига

— Ничего.

— Колись.

Он встал с кресла и, порывшись по углам, отыскал огромное одеяло, которое в свое время приволок сюда, готовясь к холодам.

— Нет, серьезно, ничего особенного.

Она некоторое время молчала, когда они укутывались в одеяло, потом заговорила снова:

— Расскажи мне что-нибудь о той женщине.

Джаз вздохнул:

— Ее звали Ирэн Хеллер…

И он пересказал ей все то, что знал сам, включая рассказ шерифа и собственные выводы, сделанные исходя из «работы» Импрессиониста.

— Мне надо было раньше обо всем догадаться, — заметил он. — И не надо было надеяться на одних только полицейских.

Конни изогнула шею и поцеловала его в подбородок.

— Ты не должен винить себя. Ты же сам ничего не мог узнать.

— Надо было это предвидеть. Я мог бы сузить круг поиска. Или убедить Уильяма предупредить все средства массовой информации, чтобы они…

— Ну, тогда сделай что-то полезное хотя бы сейчас. Перестань жаловаться и вычисли его. А если у тебя ничего не получится, тогда ты и поймешь, что тебе себя винить не в чем. Ты не ясновидящий и не Великий предсказатель города Лобо. Никто тебя на эту должность не назначал.

Он позволил ей поцеловать себя в шею. Губы у нее были такие же нежные и мягкие. Он закрыл глаза, но когда он это сделал, то увидел не только Ирэн Хеллер, но и все остальные жертвы своего папаши. Они все словно обвиняли его: «Почему ты не смог спасти нас, Джаз? Ты же знал, кто такой твой отец. Почему ты не смог спасти нас?»

— Ну, подумай логически, — через несколько секунд заговорила Конни. — Кто это мог бы быть? У тебя возникали какие-нибудь мысли на этот счет?

Он мысленно вернулся к исписанным страничкам своего блокнота.

— Кое-что есть. Но не все еще до конца у меня выкристаллизовывается, если можно так выразиться. Пока еще не совсем. Самое главное, — тут он задумался, но потом продолжил: — Меня волнует одна вещь. Я-то рассматривал в качестве подозреваемых только тех людей, которых знаю лично. Это, конечно, имеет свой смысл, с одной стороны. Но понимаешь, с другой — получается, что я сам выдумал правило, которого не существует. Ну почему убийцей обязательно должен быть тот человек, которого я хорошо знаю или с которым когда-то встречался. А ведь даже в таком крохотном городке, как наш Лобо, существует множество людей, с которыми я даже не знаком. И еще есть приезжающие сюда на время. И любой из них теоретически может оказаться убийцей.

И тут он осознал, что в его голове начинает формироваться новая мысль. Он постарался запомнить ее.

— Я должен приложить еще больше усилий, — кивнул Джаз. — Я обязан остановить его…

— Джаз! — Она повернула его лицом к себе. — Перестань. Ты ни в чем не виноват. Это не ты убил ту женщину. Ты не убивал Джинни.

— Но запросто мог бы.

— Ну, это уже…

— Нет, послушай меня. Если я мог бы остановить его, но не сделал этого, это почти то же самое, как если бы я просто убил ее, верно же? Разве не так? Скажи!

— Но ты ничего не мог поделать. Ты…

Он уставился в потолок.

— А что, если все же мог, Конни? Что, если я все же мог постараться получше, но какая-то часть меня самого, та, что находится где-то глубоко-глубоко во мне, та часть, что называется Билли, не захотела этого делать? Что, если я позволил ей умереть?

Она погладила его по руке, сжала ему плечо, потом пощекотала запястье и снова переместилась наверх, успокаивая его.

— Не так-то все просто. Ты же сам говорил мне, что серийные убийцы не убивают просто так любого человека, наугад, так сказать, первого попавшегося. У них есть какие-то свои принципы. Так, кажется. Я права?

Джаз вздрогнул. Ему очень не хотелось сейчас рассуждать на эту тему. В общем, Конни, конечно же, была абсолютно права. У каждого серийного убийцы наблюдается свой собственный тип жертв, которых они склонны убивать. Билли было так трудно вычислить и поймать именно потому, что спектр его жертв оказался слишком уж широким и огромное число людей подходило под его «стиль». Правда, и у него существовало одно исключение: ни одной из его жертв не стала афроамериканка.

Джаз посмотрел на Конни, на ее блестящую кожу. Он не мог сказать еще вот чего. Хотя и был сейчас от нее без ума, но первоначально его тянуло к ней именно потому, что она была одной из тех немногих девчонок, с которыми ему было легко. Именно потому, что он твердо знал: Билли не запрограммировал в нем желание убивать таких женщин.

Он и влюбился в нее потому, что в первую очередь ей было безопасно находиться рядом с ним.

— Все жертвы бывают какого-то определенного типа, — наконец заговорил он. — Но Билли не следовал этим правилам. Он постоянно нарушал их. И он… — Ему вдруг вспомнился доктор Шинкески из телевизора. Но сейчас он уже не показался Джазу ни жалким, ни смехотворным. — А вдруг я сам какой-то новый вид серийного убийцы? Билли всегда говорил, что хочет, чтобы я стал чем-то совсем новым, таким, каких не было раньше. Каким-то особенным, одним словом.

— Не надо так говорить. Ты гораздо больше, чем то, чего хотел твой отец. Ты — это ты. И он тебя не контролирует и тобой не управляет.

Джазу очень хотелось, чтобы это оказалось правдой. Конни была умницей, прекрасной и эмоциональной девчонкой. Но не важно, какой замечательной она бы ни была, она не могла понять, что это такое — вырасти сыном Билли Дента. Разумеется, Билли не обладал сверхъестественными силами, которые позволяли бы ему управлять людьми, но иногда Джаз чувствовал, что такая власть у Билли все же была. По отношению к своим жертвам он обладал силой обольщения. Он казался им симпатизирующим, сострадающим человеком, обещавшим помощь и поддержку. И только потом всё вокруг превращалось в самый настоящий ад. Он напоминал плотоядное растение, которое привлекает свою добычу сладкими обещаниями. И все только для того, чтобы потом сожрать ее.

Но по отношению к своему сыну…

Для него он был божеством. Богом войны, богом любви, и они смешались друг с другом в уродливый гибрид. Билли Дент обладал какой-то жестокостью, разбавленной нежностью и любовью. И эти чувства переплелись между собой в такой степени, что в детстве Джаз искренне считал, что смыть кровь на полу тряпкой означало лишь выразить любовь по отношению к папочке. И для мальчика это стало естественным. Когда отец убивал Расти, Джаз понимал, что папа хочет, чтобы он все это видел. И все.

«Как будто режешь цыплят».

Но во сне ему являлся совсем не Расти. Во сне он резал человека. Человеческую плоть. И видел человеческую кровь. По приказу Билли. И все же Джаз понимал, что когда-то любил своего отца. Каким-то непостижимым образом.

Впрочем, это же вполне естественно, чтобы сын боготворил своего отца, как бы там ни было. И этот самый папаша стал для маленького Джаза неким харизматичным драконом. Он объяснял своему ребенку, что все законы общества к нему просто неприменимы, все остальные люди были для него либо невольниками, либо добычей, а весь мир был создан только для них двоих.