Дикая весна - Монс Каллентофт

Они только что миновали Большую площадь. Десятки свечей горели в темноте, и покачивающиеся, тревожные тени падали на темные булыжники площади. В большинстве коммерческих зданий появились новые окна.

По дороге в пиццерию они не упоминали о бомбе, говорили о другом. Тот факт, что Янне встретил кого-то, нисколько не волновал Туве – похоже, она не испытывает никакой ревности или желания снова объединиться в одной семье.

Они говорили о Лундсбергской школе, а Малин рассказала о мальчике в интернате, и теперь Туве говорит:

– Я должна навестить его. Я хочу его увидеть. Мы можем поехать прямо завтра. Ведь он мой дядя.

– Мы обязательно навестим его, – кивает Малин.

Туве слушала молча, когда она рассказывала ей о встрече у адвоката, о своем брате. С каждым разом, когда Малин рассказывала эту историю кому-то другому, все становилось для нее самой реальнее и реальнее, словно все это и вправду не сон, и когда Туве произносит «мой дядя», Малин впервые ощущает, что где-то существует еще один человек, кроме Туве, который есть почти то же самое, что и она сама.

Она качает головой.

– Но я не могу поехать прямо завтра. У меня работа.

– Возможно, это важнее, – говорит Туве.

– Это куда важнее, – соглашается Малин. Щеки у нее жирные от пиццы, и она думает, что Янне со своей юной донной сидит сейчас всего в нескольких кварталах от них.

«Но наплюй на них.

Думай о Петере Хамсе.

О брате.

О Туве.

Попробуй сосредоточиться на текущем моменте».

– Так сделай то, что важнее, – говорит Туве. – И скажи мне, как его зовут.

– Его зовут Стефан.

– А как его называют – Стеффе?

Малин качает головой, отвечает:

– Я не знаю, какие у него ласкательные имена. Согласна, что мы должны навестить его, но то дело, над которым я работаю сейчас… Меня не покидает ощущение, что тут речь идет и о большом, и о малом, что на кон поставлена чья-то жизнь и нужно торопиться, – но я пока не понимаю, куда и как.

– Что ты имеешь в виду? Что ты должна кого-то спасти?

– Может быть, – отвечает Малин. – Но я точно не знаю, кого.

– Вероятно, саму себя, мама, – улыбается Туве. – Скорее всего, ты должна спасти саму себя. Ты боишься встречи с ним?

– Да, пожалуй, боюсь.

– Но ради меня, мама! Мы можем поехать туда поскорее – ради меня?

– Мы обязательно поедем к нему, Туве. Но не сейчас.

– Ты предаешь и его тоже.

Тоже. И Малин ощущает, что в ней снова пылает стыд – из-за того, что она своими выпивками и постоянной работой почти полностью игнорировала Туве.

«Неужели я сейчас поступаю так же? Нет».

Стыд – бессмысленное чувство, Малин знает это.

– Туве, я всего лишь человек.

– Да неужели? – восклицает дочь и улыбается.

Затем она берет кусок пиццы, запихивает в рот, жует и глотает, словно обдумывая, взвешивая каждое слово, прежде чем произносит:

– А с дедушкой ты что собираешься делать? Понимаю, что ты очень рассержена на него.

– Даже не знаю, Туве… А ты что думаешь?

– Тут есть только один выход, мама. Ты должна простить его. У тебя только один папа.

* * *

Мать и дочь идут за руку по вечерней улице.

Сами того не зная, они приближаются к переломному моменту. К одному из тех, которые составляют основу человеческой жизни, – балансируют на зыбкой грани своей истории.

Туве спрашивает маму:

– Ты не заявишь на меня за подделку подписи?

– Да ты что? Конечно же, нет.

– Но ты хоть рада за меня? Я так об этом мечтала!

Малин высвобождает ладонь из ладони дочери, обнимает ее за плечи, прижимает ее к себе, так что они неуклюже продвигаются вперед по освещенной улице.

– Ясное дело, я рада за тебя, – говорит Малин. – Но я так боюсь тебя потерять…