Домохозяйка - Фрида МакФадден

Просто она этого не знает.

54

МИЛЛИ

Эндрю вопит, когда перцовый спрей брызжет ему в глаза.

Распылитель всего в трех дюймах от его лица, так что ему попало по самое не могу. А потом я нажимаю на головку еще раз — на всякий случай. Во время этой процедуры я отворачиваю голову и закрываю глаза. Мне только еще перца в глаза не хватало, хотя крошечного количества остаточного аэрозоля избежать невозможно.

Когда я вновь поднимаю взгляд на Эндрю, он расчесывает ногтями лицо, ставшее ярко-красным. Телефон выпал из его ладони на пол. Я поднимаю его с большой осторожностью, стараясь не прикоснуться к экрану. В следующие двадцать секунд все нужно сделать абсолютно правильно. Я потратила на разработку этого плана те самые шесть часов, в течение которых книги давили мне на живот.

Мои ноги подгибаются, когда я поднимаюсь с кровати, но все же слушаются. Эндрю по-прежнему корчится на кровати, и пока зрение еще не вернулось к нему, я выскальзываю из комнаты и захлопываю за собой дверь. Затем беру ключ, которым меня снабдила Нина, и вставляю в замочную скважину. Поворачиваю его и прячу в карман. Затем отступаю на шаг.

— Милли! — вопит Эндрю по другую сторону двери. — Какого черта!

Смотрю в его телефон. Мои пальцы трясутся, но мне удается вызвать на экран меню «Установки» и отключить блокировку экрана до того, как устройство отключится автоматически — таким образом телефон больше не потребует ввести пароль.

— Милли!

Я делаю еще шаг назад, как будто он может просунуть руку сквозь створку и схватить меня. Но он не может. По эту сторону двери я в безопасности.

— Милли. — Его голос превратился в низкий рык. — Выпусти меня отсюда немедленно!

Сердце в моей груди колотится как бешеное. То же самое я ощущала, когда вошла в ту спальню все эти годы назад и обнаружила там Келли, кричащую на здоровенного футболиста: «Убирайся! Оставь меня в покое!» А Данкен только пьяно ржал. Я на секунду застыла на месте — меня словно парализовало, и одновременно в душе нарастала ярость. Он был намного больше любой из нас, так что вряд ли бы мне удалось стащить его с подруги. В комнате было темно, поэтому я шарила по столу, пока моя рука не наткнулась на пресс-папье и…

Я никогда не забуду тот день. Какое это было наслаждение — бить тяжелой штуковиной по затылку этого подонка, пока он не затих! Это почти стоило всех последующих лет в тюрьме. Ведь кто знает, скольких девочек я спасла от этого говнюка?

— Я выпущу тебя, — говорю я Эндрю. — Только не сейчас.

— Да ты издеваешься, что ли?! — Бешенство в его голосе можно, кажется, пощупать пальцами. — Это мой дом! Ты не имеешь права держать меня здесь заложником. Ты преступница. Все, что от меня требуется — это позвонить в полицию, и ты тут же угодишь обратно за решетку!

— Верно, — соглашаюсь я. — Но как ты позвонишь в полицию, если твой телефон у меня?

Смотрю на экран его телефона. Вижу Эндрю в полной цветовой гамме. Могу даже разглядеть, как сильно покраснела его физиономия, как катятся слезы по щекам. Он проверяет карманы, затем обводит вспухшими глазами пол.

— Милли, — медленно, сдержанно произносит он. — Я хочу свой телефон обратно.

Я хрипло смеюсь:

— Не сомневаюсь!

— Милли, отдай мне телефон немедленно!

— Хм-м. Думаю, ты не в том положении, чтобы чего-то требовать.

— Милли!

— Один момент. — Я опускаю телефон в карман. — Мне нужно пойти перекусить. Я вернусь очень скоро.

— Милли!

Он продолжает выкрикивать мое имя, пока я иду по коридору и спускаюсь по лестнице. Я не обращаю на него внимания. Сидя в каморке, он бессилен. А мне нужно продумать свой следующий шаг.

Первым делом я выполняю то, о чем говорила — направляюсь на кухню, где залпом выпиваю два стакана воды. Затем делаю себе болонский сэндвич. Не «баллонный», а болонский. С белым хлебом и огромным количеством майонеза. Кинув в желудок немного еды, я сразу чувствую себя намного лучше. И наконец могу мыслить здраво.

Смотрю на экран телефона. Эндрю по-прежнему на чердаке, расхаживает взад-вперед. Как зверь в клетке. Если я его выпущу, то не могу даже представить, чтó он со мной сделает. При этой мысли я покрываюсь холодным потом.

Пока я наблюдаю за ним, приходит сообщение, подписанное «Мама»:

Ты собираешься подать на развод с Ниной?

Просматриваю несколько последних сообщений. Эндрю рассказал матери все о разрыве с Ниной. Надо ответить, потому что, если он этого не сделает, Эвелин, чего доброго, припрется сюда, и тогда мне конец. Никто не должен заподозрить, что с Эндрю что-то стряслось.

Да. Как раз консультируюсь с моим адвокатом по этому поводу.

Сообщение от матери приходит почти сразу же:

Отлично. Никогда ее не любила. Я всегда старалась воспитывать Сесилию как следует, но Нина попустительски относилась к дисциплине, и девчонка превратилась в избалованную негодницу.

Я чувствую прилив симпатии к Нине и Сесилии. Мало того, что мать Эндрю никогда не любила Нину, она еще так отзывается о собственной внучке! И что, интересно, она подразумевает под словом «дисциплина»? Если ее понятия о наказании за «плохую дисциплину» совпадают с понятиями ее сыночка, я рада, что Нина не согласилась с ее методами.

Мои руки дрожат, когда я печатаю ответ:

Похоже, ты была права насчет Нины.

А теперь разберемся с этим подонком.

Засовываю телефон обратно в карман и поднимаюсь на второй этаж, а затем и на чердак. Когда я добираюсь до верха лестницы, шаги в чулане стихают. Должно быть, Эндрю услышал мое приближение.

— Милли, — говорит он.

— Я здесь, — сухо отзываюсь я.

Он прокашливается.

— Я понял, почему ты заперла меня в этой комнате. Я раскаиваюсь в том, что сделал.

— Да что ты?

— Да. Я признаю, что был неправ.

— Ага. Значит, ты раскаиваешься?

Он опять прочищает горло.

— Да.

— Скажи это.

Одно мгновение он молчит, затем:

— Что сказать?

— Скажи, что раскаиваешься, что так отвратительно поступил со мной.

Наблюдаю на экране за выражением его лица. Он не хочет говорить, что раскаивается, потому что он не раскаивается. О чем он действительно жалеет — так это о том, что позволил мне одержать над ним верх.

— Я очень, очень сожалею, — выдавливает он наконец. — Я был абсолютно неправ. Я поступил с тобой ужасно и больше никогда не стану так делать. — Пауза. — Теперь ты меня выпустишь?

— Да. Выпущу.

— Спасибо.

— Только не сейчас.