Осеннее преступление - Андерс де ла Мотт

Анна выпустила Мило на улицу. Этот дурак, как всегда, обошелся с ней как с пустым местом. Пока Мило бегал, Анна принимала душ, смывала с себя Стокгольм, Сантесона и допрос. Она снова повторила себе, что держалась молодцом и что не стоит себя накручивать. Подождала, возразит Хокан или нет. Хокан промолчал, и Анна почувствовала себя ужасно одинокой. Струи стекали по волосам и лицу, и Анна стояла так, пока не кончилась горячая вода.

Агнес ответила на ее эсэмэску коротким “без разницы”. Не тот ответ, на какой Анна надеялась, но и такой пойдет. Отношения между ними выстраиваются тяжело, шаг вперед — шаг назад, но Анна постаралась уговорить себя, что они на верном пути. Что все будет хорошо. Сегодня вечером это далось ей труднее, чем обычно.

Анна надела майку, мягкие штаны, завернулась в мохнатый халат, сунула ноги в туфли на деревянной подошве. Снаружи начало темнеть, и когда Анна вышла на крыльцо, чтобы впустить Мило, она заметила свет, прыгавший между деревьев. Сначала Анна решила, что это фара “веспы”, но потом поняла, что по лесной дороге едет машина. Анна стала ждать на крыльце. Подъехал пикап Клейна, и Анна увидела на пассажирском сиденье Агнес.

— Привет, мам. — Голос Агнес не был ни приветливым, ни неприязненным, обниматься дочь не стала, только криво улыбнулась. — Я была в Энглаберге, фотографировала другие картины Карла-Ю из коллекции Матса. Тетя Элисабет попросила Клейна отвезти меня домой. Он насыпал нам яблок.

Не успела Анна отреагировать на то, что Агнес начала называть Элисабет Видье “тетей”, как появился Клейн с большим деревянным ящиком.

— Оранжевый ренет, — сказал он. — У нас много.

— Спасибо. — Анна подвинулась и пропустила их на кухню. Клейн поставил ящик на стол, Агнес ушла к себе. Мило крутился рядом, как всегда загипнотизированный Клейном. Наконец Агнес позвала его.

Клейн беспокойно взглянул в сторону ее двери.

— Я бы хотел вам кое-что сказать. Если можно, на улице.

Анна вышла за Клейном к пикапу. В зябком вечернем воздухе чувствовался запах прелых листьев.

Только теперь Анна увидела, что “веспа” стоит на платформе, пристегнутая ремнями к кабине.

— Подождите, я помогу ее снять.

Клейн помотал головой, кивнул на ее халат и тапочки.

— Я сам. У вас одежда не та.

Клейн опустил заднюю стенку кузова и вытянул широкую доску, уперев ее в край платформы. Потом осторожно скатил “веспу” по импровизированному пандусу. С виду это было просто, но Анна услышала, как он закряхтел, и вспомнила, что Клейн гораздо старше, чем кажется.

— Ну вот. — Клейн поставил “веспу” возле дома, сдвинул кепку из той же зеленой ткани, что и дождевик, и вытер лоб. Агнес чем-то гремела на кухне. Похоже, готовила ужин.

— Так вот. — Клейн подошел ближе. Суровое лицо выглядело немного озабоченным. — Элисабет сказала: вы считаете, что человек, которого в понедельник нашли мертвым в “Glarea”, как-то связан с Симоном.

Анна медленно кивнула, ожидая продолжения. Клейн задержал дыхание, словно подыскивая нужные слова, и продолжил.

— Последние двадцать семь лет у Элисабет одно желание: возобновить дело Симона, она только этим и живет. — Клейн поправил кепку. — Не сомневаюсь, что Элисабет вам очень рада, и я вам благодарен. И все же…

Клейн замолчал и взглянул на открытую дверь.

— И все же должен предупредить вас, — тихо сказал он. — Некоторым совсем не хочется копаться в прошлом. И эти люди пойдут на все, лишь бы расследование не открыли снова.

— Сгоревший гараж? Студия Симона, спортивная машина Карла-Юхана. — Анна указала на сарай, где прятался остов автомобиля.

На лице Клейна появилось выражение человека, которого застали врасплох; на мгновение оно даже стало испуганным.

— Как… — начал было он, но взял себя в руки. Голос стал тверже. — Анна, я только хочу сказать: подумайте как следует, прежде чем действовать. — Клейн нагнулся, их лица теперь почти касались друг друга. — Элисабет Видье — самый важный для меня человек. Если ее это как-то ранит… если ее ранит что-то или кто-то.

Клейн не договорил. Он выпрямился, натянул кепку на лоб. Залез на водительское сиденье и резко тронул машину с места.

Агнес действительно занималась приготовлением ужина. Вместе они закончили с готовкой, а за столом поддерживали вежливую беседу. Разговор вскоре зашел о Симоне. Фреска и стоящая за ней история по-прежнему интересовали Агнес, и она задавала вопросы и насчет подробностей дела, и насчет его участников. Анна отвечала, как могла, стараясь не нарушить тайны следствия, но сейчас это было в принципе невозможно.

После еды Агнес сунула карту памяти из фотоаппарата в компьютер и показала снимки, которые сделала в удивительном подвале Матса.

— Это тоже рисунки Карла-Ю. — Она показала несколько небольших витрин. Лес, высокие серые стволы утопают в тумане, словно это наполовину деревья, наполовину призраки. В витрине Матс сложил каменную изгородь. Наверное, много времени потратил. Сидевшая на крупном камне гадюка с узорчатой шкуркой пожирала мышь — из пасти свисали только задние лапки и хвост. Картина, увиденная через объектив фотоаппарата, выглядела совершенной реальностью, чучело невозможно было отличить от настоящей змеи.

— Матс не говорил, что его коллекция нравилась Карлу-Юхану?

— Он сказал, что Карл-Юхан рисовал здесь, в Таборе, а Матс потом отвозил рисунки к себе. Его коллекция в подвале с середины восьмидесятых, но Карл-Юхан ее не видел. Матс говорит — он не любил мертвых животных. Жаль, что не все так думают. — Агнес коротко улыбнулась.

Анна припомнила историю Морелля о раненом олене, который забрел в Табор. Может, рассказать Агнес?

Дочь откинулась на спинку стула и бессознательным движением завела прядь волос за ухо. Этот жест так напомнил Анне Хокана, что сердце чуть не разорвалось.

— Я спросила Матса о Симоне, — продолжала Агнес. — Он сначала обрадовался, долго рассказывал о студии, о музыке. Симон играл на пяти инструментах, его все любили. Но когда речь зашла о несчастном случае, Матс загрустил и не захотел продолжать. Сказал, что вся радость из Энглаберги ушла вместе с Симоном, да так и не вернулась. Потом Матс закрылся у себя. Мне пришлось выбираться самой. Когда я уже заводила “веспу”, тетя Элисабет позвала меня на кухню, выпить кофе. Матс прав, в Энглаберге как-то мрачно, да?

— М-м.

Они немного помолчали.

— Как по-твоему, от горя правда можно ослепнуть? — спросила Агнес.

— Не знаю. Но иногда бывает, что какое-то ужасное событие запускает болезнь. Не знаю, как это с…

— Пигментным ретинитом, — подхватила Агнес. — Я погуглила. Первые симптомы — проблемы с ночным зрением. Затем исчезают цвета и резкость, сокращается периферийное зрение, а под конец видишь только узкое черно-белое поле прямо перед собой. — Агнес грустно покачала головой. — Какой ужас для человека вроде Карла-Ю, который жил красками и образами. Просто кошмар.