Проклятый город. Однажды случится ужасное... - Лоран Ботти

— В котором часу? — удивленно повторила Флориана Мандель.

— Он поедет на машине?

— Да, ты же знаешь, он смертельно боится поездов… Сначала он приедет в Париж, остановится в своей квартире в Сен-Жермен… и в тот же вечер поедет в… как же его… Риад.

— Так вы знаете, в котором часу он собрался выезжать? — спросил Сезар с ноткой нетерпения в голосе.

— В восемь утра, я полагаю… во всяком случае, рано.

— Значит, сначала в Париж?..

— Да, в Париж… Скажи, пожалуйста, Сезар, почему ты мне задаешь все эти вопросы?

— Я вот думаю, не мог бы он привезти мне одну примочку… для айфона… если у него будет время.

— О, я думаю, что да, — с явным облегчением произнесла Флориана Мандель. — Поговори с ним об этом сегодня. Когда ты вернешься?

Но ответа на свой вопрос она так и не получила — Сезар захлопнул за собой дверь, даже не дослушав мать до конца. Несколько минут она неподвижно стояла посреди холла, под «фамильной» люстрой, глядя на закрытую дверь и думая о том, что ей все же стоило бы усилить контроль над своим четырнадцатилетним сыном. Но как этого достичь, если он говорит и ведет себя совершенно как взрослый… как будто ему лет двадцать… или даже больше!

* * *

Сжимая в руке сумку, Сезар прошел через сад и оказался возле сарая. Ключи не понадобились: дверь была открыта. Он вошел.

Кошки уже не было — он вспорол ей живот в тот же вечер, чтобы лишний раз не подвергать себя риску (экзекуция была медленной и невероятно возбуждающей). Вместо нее на верстаке сидел садовник Бернар и ждал его.

— Никто тебя не видел? — спросил Бернар.

Подросток с таким презрением взглянул на этого толстого, плохо выбритого человека — настолько жалкого, настолько убогого по сравнению с ним самим! — что тот не осмелился повторить вопрос. Он лучше других знал, что скрывается за бесстрастным лицом и спокойным взглядом его гостя.

Бернар встал с верстака, подошел к небольшому старому холодильнику и вынул оттуда какой-то сверток.

— Что это? — спросил Сезар.

Садовник приблизился и положил сверток на верстак.

— Бычье сердце, — ответил садовник.

Сезар кивнул и отвернул край бумаги. Хотя он еще не понимал отдельных деталей происходящего, но все же догадался — ему предстоит некое посвящение.

— И вот еще, — добавил Бернар, протягивая ему три иглы — длинные, острые и, кажется, старинные. — Ты ведь знаешь, что с этим делать?

Новый презрительный взгляд — и Бернар невольно попятился, словно его этот взгляд обжег.

— Я знаю, что с этим делать. Знаю как. Знаю где. И, кажется, даже знаю зачем. У меня есть адрес и все инструкции.

— Ты не хочешь малость подождать? Еще рано…

— Сейчас он на работе. А у нее вечерняя пробежка. Самый подходящий момент. Так или иначе, я справлюсь.

Бернар кивнул. Спорить было бесполезно. Он знал и это выражение лица, и этот тон. Еще раньше, когда Сезар был ребенком (впрочем, был ли он им когда-нибудь?), Бернара восхищало его лицо с тонкими чертами, бледная кожа, белокурые волосы, — все, что, как принято считать, обычно свидетельствует о невинности, — и садовник томился от похотливых желаний. Затем в один прекрасный день он застал Сезара отрывающим крылья у бабочки — с холодным садизмом вивисектора. Их взгляды встретились, и в тот же момент Бернар понял: этот ребенок был абсолютно, можно сказать, безупречно порочен — порок сиял в нем, незамутненный, как бриллиант чистой воды. Такой невероятный парадокс привел садовника в восторг.

— Мой отец уезжает на несколько дней по делам, — сказал Сезар. — Завтра…

Он положил завернутое в бумагу сердце и иглы в сумку, потом оценивающе взвесил ее на руке.

— Почему ты мне это говоришь? — спросил садовник.

— Потому что это тебе может пригодиться, — ответил Сезар с легким раздражением.

— А-а…

Больше он ничего не сказал. В последние дни мальчишка обращался с ним все более грубо, и Бернар уже начинал задумываться: а так ли уж хороша была эта идея?.. Но, конечно же, не ему было это решать…

— Сегодня ночью я приду сюда, — объявил Сезар. — Может, раньше, сразу как закончу… Сообщу тебе все подробности. Включая адрес квартиры в Сен-Жермен.

Он направился к выходу, но неожиданно обернулся.

— Есть вещи, которые нельзя откладывать надолго. Никак нельзя.