Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио

– Что? – переспросил я осторожно.

– Ты знаешь, меня даже не было бы тут, если б ты был кем-то другим, – ответила она.

– Что это значит?

– А то, что у тебя – меньше всего причин прощать его изо всех нас, но ты первый сделаешь это.

Тревожное ощущение, что Филиппа видит меня насквозь, заставило меня еще глубже вжаться в матрас.

– Правда? – Это прозвучало совсем слабо и неубедительно.

– Да. – Ее улыбка погасла. – Сейчас мы не можем позволить никому из нас такую роскошь, как вцепиться друг другу в глотки.

Она вдруг показалась мне хрупкой. Тонкой и прозрачной, как раковый больной. Невозмутимая Филиппа. Я почувствовал непреодолимое желание обнять ее. Мне хотелось притянуть ее к себе, обвить руками и не отпускать: тогда, по крайней мере, хотя бы на некоторое время мы будем в безопасности. Я почти сделал это, но вдруг вспомнил, что я, возможно, не одет.

– Я поговорю с ним, – сказал я.

Она кивнула, и мне показалось, что за линзами очков сверкнули слезы.

– Спасибо. – Она подождала секунду и, осознав, что я не собираюсь шевелиться, спросила: – Когда?

– Ну… через минуту.

Она моргнула, и все следы страха – если они вообще там были – исчезли.

– Ты голый? – спросила она.

– Может быть.

Она вышла из комнаты. Я медленно оделся.

Поднимаясь по ступеням в Башню, я понял, что двигаюсь, как в замедленной съемке. У меня не было ощущения, что это наша первая встреча после боя. Наоборот – у меня было такое чувство, что я не видел его по-настоящему, не разговаривал с ним о чем-то важном еще с самого Рождества.

Дверь оказалась приоткрыта. Я нервно облизнул губы и распахнул ее.

Джеймс сидел на краю кровати – моей кровати, – уставившись в пол.

– Удобно? – спросил я.

Он быстро вскочил, едва не ударившись головой о край балдахина. Шагнул ко мне.

– Оливер…

Я поднял руку ладонью вперед, как страж перекрестка.

– Просто постой там минутку.

Он послушно застыл как вкопанный.

– О’кей. Все, что пожелаешь.

Я нетвердо стоял на полу. Сглотнул, подавив волну влечения. Я презирал его за то, что он заставил меня почувствовать это.

– Я хочу простить тебя, – пробормотал я, не думая над словами. – Хочу. Но, Джеймс, я мог бы убить тебя прямо сейчас, честно. – Мой голос дрожал то ли от злости, то ли от подступающих слез – я не знал от чего, и меня это не волновало. Я потянулся к нему, сжал кулак, схватив пустоту. – Я хочу… Боже, я не могу даже объяснить… Ты словно птица, ты знаешь?

Он открыл рот в каком-то замешательстве, но вопрос застыл у него на губах. Я резко, неизящно махнул рукой, чтобы он помолчал. Мысли мои вырывались наружу маниакально и беспорядочно.

– Воробей, может быть. Наверное, кто-то быстрый и легкий, неуловимый… но я чувствую, что если б мне только удалось поймать тебя, я бы тебя раздавил.

Он посмотрел на меня с таким обиженным выражением на лице, что я опешил. Но он не имел на это права: сейчас точно не имел. Полдюжины яростных, противоречивых чувств взревели во мне разом, и я сделал огромный, неуклюжий шаг по направлению к нему.

– Я так сильно хочу разозлиться на тебя и наверняка сумел бы это сделать, но не могу и потому злюсь на себя. Ты хоть понимаешь, как все несправедливо? – Теперь мой голос звучал тонко и пронзительно, как у маленького мальчика. Я возненавидел это – и потому выругался, громко: – Твою мать! Да пошло оно! Драл я себя, драл я тебя, будь оно проклято, Джеймс!

Я хотел схватить его, бросить на пол, опрокинуть… и сделать – что? Ярость невысказанной мысли встревожила меня, и с тихим, придушенным стоном я схватил книгу (она лежала на крышке сундука в изножье его кровати) и швырнул ее в Джеймса. Это был томик «Лира» в мягкой обложке, мягкий и безвредный, но он поморщился, почувствовав удар. Книжка упала на пол, одна страница криво свисала из переплета. Когда он поднял голову, его губы дрожали, и я тут же отвел взгляд.

– Оливер, я…

– Молчи! – Я ткнул в него пальцем, требуя тишины. – Молчи. И позволь мне… только… минуту. – Я зажмурился, зарылся пальцами в волосы. Тяжелый комок боли давил на переносицу, и глаза начали слезиться. – Что с тобой такое? – спросил я, и слова снова звучали хрипло от усилий говорить ровным голосом.

Я опустил руку и уставился на него, ожидая ответа. Я знал, что ничего не получу.

– Честно, я тебя ненавижу. И я хочу… Боже, я… нет, этого недостаточно.

Я покачал головой и в замешательстве посмотрел на него. Что же, черт возьми, с нами творится? Я всматривался в его лицо, ища хоть какой-нибудь намек, подсказку, за которую можно зацепиться, но долгое время он лишь дышал и молчал, и лицо его было искажено так, будто его легкие разрываются от боли.

– «Мне ненавистно собственное имя

С тех пор, как ты, прелестная, святая,

Его врагом считаешь! Будь оно

Написано – я разорвал его бы

Сейчас в клочки!..»^[84]

Я узнал строки. Сцена на балконе. Слишком растерянный, слишком подозрительный, чтобы догадаться, что это значит, я торопливо выпалил:

– Не делай так, Джеймс, прошу… Прямо сейчас мы можем просто быть самими собой?

Он, кажется, не услышал меня. Присел на корточки, поднял с пола изорванный томик «Лира» и крепко сжал его.

– «Все, в чем ты обвинял меня, и много

Еще другого в жизнь мою я сделал,

Оно прошло, и жизнь прошла»^[85].

– Джеймс, – повторил я тише.

– Прости, – пробормотал он. – Сейчас проще быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-то другим.

– Джеймс, – сказал я в третий раз. – Ты в порядке?

Он резко выдохнул, все еще не поднимая глаз, и покачал головой.

– Нет. Не в порядке, – испуганно сорвалось с его губ.

– Ладно, – я переступил с ноги на ногу: пол пока еще не казался достаточно надежным, – ты можешь объяснить мне, что не так?

– Могу, – ответил он с жалостливой улыбкой. – Все не так.

– Извини? – произнес я с вопросительной интонацией.

Он шагнул ко мне, преодолев пространство между нами, и поднял руку, коснувшись синяка у меня под глазом. Укол боли. Я дернулся.

– Это я должен извиняться, – сказал он.