Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио

Как только третьекурсники закончили «Двух веронцев», старые декорации были сорваны с бесцеремонной поспешностью, и три дня спустя на сцене появились новые – для «Лира». В понедельник девятого марта мы впервые прогуливались по преображенной сцене: в тот день мы должны были заниматься с Камило, и он провел нас на подмостки через кулисы.

Мы шли за ним один за другим, сгорая от нетерпения: перспектива увидеть декорации всегда была захватывающей.

– Вот, – сказал Камило, включив рабочий свет. – По-моему, просто потрясающе.

На один драгоценный момент я забыл об усталости и о грузе постоянной тревоги, пригнувшей плечи. Мы словно очутились во сне.

Обозначенные скотчем на полу, декорации выглядели аскетично: голая сцена и тот самый узкий Мост, идущий к центральному проходу, как взлетно-посадочная полоса. Но художественное оформление было гениальным именно в своей простоте. Огромное зеркало покрывало каждый дюйм пола, включая и Мост, отражая глубокие тени за занавесом и возле кулис. Второе зеркало возвышалось на стене – там, где должен быть фон, наклоненное таким образом, чтобы отражать лишь черноту и пустоту, но не зрительный зал.

Мередит первой вышла на сцену, а я боролся с глупым желанием схватить ее за руку и никуда не пускать. Ее точная копия появилась на полу, отражаясь вверх ногами.

– Боже, – прошептала она, – как они это сделали?

– Зеркальный плексиглас, – объяснил Камило. – Поэтому он не треснет, и ходить по нему совершенно безопасно. Костюмеры прикрепят специальные подошвы к вашей обуви, чтобы та не скользила.

Она кивнула, глядя вниз, на отвесный вертикальный обрыв… куда? Филиппа осторожно шагнула к Мередит. Затем Александр, Рен, Джеймс. Я неуверенно топтался на месте.

– Вау! – тихо восхитилась Рен. – Как выглядит сцена, когда горят все огни?

Камило, который стоял рядом со мной, улыбнулся.

– Давайте я вам сейчас покажу.

В суфлерском уголке находился монитор с компьютером. Пока мои однокурсники осторожно передвигались по стеклу, Камило склонился над клавиатурой, пробежался по ней пальцами и сказал:

– Voilà^[90].

Когда на сцене зажглись огни, Рен ахнула. Это был не жаркий, душный желтый свет софитов, к которому мы привыкли, а яркий, ослепительно-белый. Мы моргали, пока глаза не привыкли к нему. Мередит взяла Александра за руку, указала вперед и воскликнула:

– Смотри!

Над головой, между зеркалом на заднике сцены и занавесом – там, где обычно виднелись голые доски и длинные лианы веревок, – висела паутина крошечных оптоволоконных кабелей, горящих, как звезды, ярко-синим светом.

Зеркало под ногами моих одногруппников превратилось в бесконечное ночное небо.

– Иди, – сказал мне Камило. – Ручаюсь, там абсолютно безопасно.

Я неловко рассмеялся и выбрался из тесной тени кулис. Опуская ногу, я на секунду испугался, что она просто пройдет сквозь пол и я упаду. Но нет, там было зеркало – твердое, обманчиво надежное. Я выдохнул, почувствовав некоторое облегчение, и осторожно направился к центру сцены, где собрались мои однокурсники. Они стояли, теснясь друг возле друга, попеременно глядя то вверх, то вниз, а их лица расслабились от изумления.

– Они сделали настоящие созвездия! – воскликнула Филиппа. – Вот Дракон!

Она указала, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на Мост, где с потолка свисала еще одна цепочка оптоволокна.

– Психоделичненько, – пробормотал Александр.

Наши отражения тянулись вниз, в звездную бездну. Мой желудок неприятно скрутило.

– Не спешите, – сказал Камило. – Прогуляйтесь по сцене. Привыкайте двигаться на трехмерном полу.

Остальные подчинились, бесшумно и неторопливо расходясь от меня в разные стороны, словно рябь на поверхности озера. Мое сердце пропустило удар, и я понял, что именно мне напоминали декорации: озеро в середине зимы, перед тем как замерзнуть – бескрайнее черное небо идеально отражалось в нем, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя приступ морской болезни.

Последние несколько недель перед премьерой пролетели в вихре и спешке, правда, иногда время ползло еле-еле (однако после таких затиший оно вновь проносилось так быстро, что невозможно было отдышаться). Мы превратились в мини-колонию мучимых бессонницей. Вне занятий и репетиций Рен редко покидала свою комнату, но свет у нее часто горел целую ночь напролет. Александр, как только его выписали из клиники, по два часа в неделю проводил с медсестрой и психиатром. Он жил в Замке под угрозой исключения из Деллехера, если он еще хоть раз переступит черту. Колин и Филиппа постоянно наблюдали, как он страдает от ломки, и терзались вместе с ним – присматривали, беспокоились, не спали.

Я, в свою очередь, спал урывками, нерегулярно и никогда – долго. Порой – наверху в Башне, иногда – внизу с Мередит. Она лежала рядом со мной, холодная и неподвижная, ее пальцы рассеянно гладили внутреннюю сторону моего запястья, пока она читала или же делала вид, что читает, часами не переворачивая ни единой страницы. Если я не мог заснуть в одной комнате, то перебирался в другую. Джеймс был непостоянным компаньоном. Иногда мы лежали на кроватях в благословенном покое. Иногда он ворочался и бормотал во сне. В иные ночи, когда он думал, что я сплю, он соскальзывал с постели, брал пальто и ботинки и исчезал в темноте.