Электрические тела - Колин Харрисон

Ди Франческо, раскинувшийся в постели, кошмар.

– Сколько?

– Сколько я за это возьму?

– Да.

– Завтра утром я сделаю это за сто баксов.

– Сделайте это сегодня – и вы получите тысячу баксов. Счет отправьте в мою компанию.

– Позвоните мне утром, и я назову вам ваш новый номер телефона.

Я рухнул обратно в постель. Спустя сорок минут телефон тихо звякнул. Я снял трубку. Линия молчала: я решил, что это работает Ди Франческо. Возможно, Гектор тоже работал, но пока мне удалось от него оторваться.

Как правило, я сплю крепко, но в середине той ночи меня разбудил странный запах. На этот раз он был сильнее, чем когда-либо прежде: сладкое жжение в ноздрях, которое сразу же заставило меня испугаться, заставив подумать, что в доме начался пожар. Этого я боялся больше всего, потому что в доме с таким большим количеством дерева огонь распространится очень быстро. Долорес в кровати не оказалось. Как только я выбрался из-под одеяла, то сразу же определил, что это был не пожар. Но где Долорес? Я прислушался. До меня не доносилось ни звука. Я застыл посреди спальни, пытаясь сообразить, что делать дальше, – и тут увидел странные блики света, падавшие на оштукатуренные стены над лестницей, ведущей из гостиной, – и меня снова охватил ужас. В нижнем белье и носках я осторожно прокрался вниз, перенося большую часть своего веса на перила, медленно приближаясь к источнику света.

Моя гостиная была уставлена крошечными мерцающими свечками, их было не меньше сотни. Казалось, свет живет в странном помещении, созданном из колеблющихся теней, в комнате без стен, потолка и пола. В центре комнаты находилась Долорес. Она стояла на коленях перед камином, молитвенно сложив руки, и ее губы тихо шептали испанские слова. Сначала тихо, а потом все громче и быстрее, ее голос то срывался на крик, то снова стихал до поспешного лепета. Это было почти пение – быстрое пение. Перед ней на каминной полке стояла маленькая фигурка распятого Христа, такие продаются в многочисленных лавочках в латиноамериканских кварталах Бруклина. Наверное, Долорес прятала ее в стенном шкафу. Христос в терновом венце, с закатившимися глазами, с прибитыми к кресту руками и ногами. Свечи, горящие вокруг фигуры, отбрасывали на стены скрученные тени, как будто там корчились сотни мертвецов. Долорес обращалась прямо к изваянию. Я не понимал ее молитву, хотя и мог разобрать отдельные слова: Oh, Dios mio! Quien eres Tu... Dios omnipotente, justica suprema... mi angel de la guarda... Jesus... en las aflicciones de la vida...

Молясь, она поднесла спичку к порошку, маленькими кучками разложенному на тарелках. Неужели я приютил в своем доме сумасшедшую? Нет – мой отец сказал бы, что это просто человек, верующий в Бога. Dios mio, tu que eres grande, ti que eres ei todo, deja caer, sobre mi, pequefio, sobre mi quenoexisto...

Я несколько минут наблюдал за Долорес, думая, что она вот-вот закончит молитву. Но тут она полистала маленькую оранжевую книжку и начала читать новую молитву. Я не осмелился ей мешать. Пение началось снова, голос Долорес то усиливался, то затихал, почти срывался на плач. Она говорила то быстро, то медленно, потом останавливалась и снова заглядывала в книжку. Я чуть ли не целую вечность неподвижно стоял на лестнице под звуки ее молитвы. Ноги у меня одеревенели, пятки заболели. Было уже больше трех утра, но, похоже, Долорес провела свой обряд не до конца и была далеко от того берега усталого спасения, которого она пыталась достичь. Мои веки отяжелели от гипнотически мерцающего света, и я ощутил внезапное головокружение, словно должен был вот-вот рухнуть с лестницы головой вниз. Я белый человек. Меня страшит мистицизм, меня страшит в нем все. Я боюсь обрядов вуду, которые совершаются в Проспект-парке, обезглавленных кур и коз. Я не знал, как говорить с Долорес об этом, и понимал, что мне нельзя нарушать ее ритуал. Это было частью той, другой стороны ее личности, которой я не знал, и это было совершенно не похоже на аккуратные пресвитерианские церковные службы, куда водила меня мать, где были жесткие скамьи, а проповеди произносились со сдержанной эрудицией. В том, что окружало меня прежде, не было крови, перьев и мешочков земли. Я не способен был к такому пониманию мира, не способен был воспринимать заклинания, магию и возжигания благовоний. И я тихо поднялся по лестнице и лег в постель, которая уже успела остыть.

На следующее утро я проснулся рано. Воскресный день выдался теплым и облачным, Долорес крепко спала рядом со мной. Рот у нее был открыт, губы прижимались к подушке, темные спутанные волосы падали на глаза. От нее исходил теплый запах спящего человека. Я наклонился к ней, и мне показалось, что я уловил слабый запах горевших прошлой ночью свечей. Но я не был в этом уверен. Я даже начал думать, не приснилось ли мне все это. И пока я брился, принимал душ и одевался, я решил, что в гостиной должны остаться следы вчерашней церемонии Долорес. Однако комната выглядела как обычно, ни один листок бумаги не был сдвинут. «Возможно, – сказал я себе, – возможно, тебе на самом деле все это приснилось». Дом был проветрен, в мусорном ведре на кухне не было ни пепла, ни воска. Ничего.

Днем, когда я в саду показывал Марии, как надо обрезать отмершие за зиму ветки роз, Долорес окликнула меня из окна.

– Какой-то тип говорит, что тебе надо срочно зайти к нему в офис, – сказала она.

Я поднял голову, мне надоело, что меня бесконечно достают по телефону.

– Кто?

– Он не захотел назваться. Но у него сиплый голос.

Это был Ди Франческо.

– У меня много материала. Хотите посмотреть?

Я сказал Долорес, что уйду на пару часов.

– Куда ты пойдешь? – спросила она.

– Я должен встретиться с одним типом, которому мы платим уйму денег за то, что он нарушает федеральный закон о телефонной связи.

– Нарушает закон?

– Он знает, как украсть сведения с аппаратов факсимильной связи. Это незаконно.

Долорес задумалась над моими словами, но промолчала.

Я доехал на подземке до Кэнал-стрит и пошел к офису Ди Франческо мимо дохлой рыбы, жареных свиней и старушек китаянок, вышедших за покупками. Ди Франческо встретил меня у двери. Его голая грудь была в потеках меда, джема и арахисового масла, шевелюра – сальной и всклокоченной. Я всмотрелся в его лицо, оно напоминало бледную, огромную, гладкую дыню.

– Господи, вы сбрили бороду!

Ди Франческо пожал плечами.

– Я начал чувствовать ее запах, – признался он. – У меня не получалось привести ее в порядок.

– Ну, дни становятся жаркими...

– Но я ее у себя оставил, – прервал он меня.

– Оставили?

Он ткнул пальцем в сторону. Я повернул голову и увидел в пластмассовой коробочке что-то волосатое, – казалось, в нее запихнули какого-то зверька.

– Вы странный тип. Вам кто-нибудь это говорил?