Побег из Амстердама - Саския Норт

В полицейском участке пахло потом. Застоявшийся острый запах наполнял все помещение. Дежурная указала мне на убогий закуток, где надо было ждать, и пообещала, что меня скоро примут. Она даже спросила, с кем мне лучше говорить — с мужчиной или с женщиной. Мне было все равно.

Я присела на пластмассовый стульчик, через два места от толстого лысого мужчины, который клевал носом. Потом пахло как раз от него. Я чувствовала себя здесь очень неуютно, наедине с этим храпящим мужиком, под взглядами десятков глаз со светло-розовых плакатов. Это были лица пропавших детей и преступников в розыске. Вознаграждения за сведения. Было ощущение, что я попала в детективный сериал, и было странно осознавать, что кто-то, чье лицо вполне могло быть на одном из этих плакатов, меня преследовал. Что и моя жизнь может закончиться как скверная черно-белая копия на стене этой грязной душной комнаты.

Я стала придумывать, что этот толстяк здесь делает. Он не может быть подозреваемым, иначе он бы здесь не сидел. Хотя всем, кто обращался к дежурной, она предлагала подождать. Может быть, он как раз и был убийцей, который пришел с чистосердечным признанием.

Здесь можно было вонять перегаром и потом, но курить, конечно, было запрещено. Я вышла на улицу и почувствовала, как в мою спину впился взгляд дежурной. «Погодите, вас вызовут!» — прокричала она мне вдогонку с просторечным амстердамским акцентом. Она, должно быть, решила, что я ухожу; честно говоря, я и сама уже подумывала об этом.

Я услышала, как какой-то мужчина произнес мое имя, и дежурная ответила: «Да, она здесь, курит на улице». Полицейский, лет на пять моложе меня, высунул голову в приоткрытую стеклянную дверь и пригласил меня пройти с ним. Я бросила окурок, затоптала его и последовала за его выбритым затылком, покрытым красными пятнами. Было что-то комичное в его фигуре: наручники слева, огромный пистолет на худенькой заднице справа, голубая рубашка велика в плечах. Он, видно, слишком буквально понял лозунг «Фуражка всем к лицу». Я не могла себе представить, что он заковывает в наручники агрессивных наркоманов, но он проходил по полицейскому участку с таким видом, как будто был Арнольд Шварценеггер собственной персоной.

Мы прошли в скудно обставленный кабинет, и Йохан Виттеброод, как он представился, предложил мне удобный стул и спросил, не хочу ли я кофе или чаю. Потом он извинился и пошел за кофе. Полицейские, смеясь и болтая, проходили по коридору, и я изо всех сил вслушивалась в то, что они говорят, мне казалось, что это очень интересные вещи. Я начинала нервничать все больше и больше.

— Ну что же, госпожа Фос, расскажите, что привело вас в полицию?

Виттеброод непринужденно откинулся на спинку стула, сплетя пальцы на своей чашке. Я нервно помешивала пластмассовой палочкой некрепкий кофе.

— Мне угрожают. Во всяком случае я очень беспокоюсь…

— Хм. И вы кого-нибудь подозреваете?

— Нет, я не знаю.

— В чем выражаются угрозы?

— Ну, я получаю письма. А вчера мне прислали дохлую, вонючую крысу. Письма я принесла с собой. Крысу, конечно, нет.

С моих губ сорвался нервный смешок, за который мне сразу же стало стыдно. Я вынула письма из сумки и положила их на стол.

— Значит, вы только получали письма? Телефонных звонков, неожиданных посетителей не было?

— Нет.

Виттеброод мельком взглянул на бумаги на столе.

— Госпожа Фос, вот в чем проблема. Угрожать кому-либо — дело наказуемое. Но записать угрозу на бумаге — в принципе нет. Вы, возможно, и воспринимаете письмо как угрозу, но на деле угроза здесь не прямая. Если бы вы знали, сколько народу посылают и получают такие странные письма. Мы не можем расследовать все случаи. Авторы большей части этих писем крайне редко приводят свои намерения в исполнение.

Я начинала злиться.

— Господин Виттеброод, меня совершенно не интересует, что думают по этому поводу авторы большей части этих писем. Я чувствую, что этот человек действительно собирается что-то предпринять. У меня двое маленьких детей, которых я воспитываю одна. Может быть, вы все-таки прочитаете письма, тогда вы поймете, что у меня есть все основания опасаться.

Он взял письма в руки и быстро просмотрел их.

— М-да. Письма ужасные. Я понимаю, почему вы так расстроены. — Он посмотрел на меня с участием. Их там хорошо учили, в этой полицейской школе. — Но должен вам сказать, что мы, к сожалению, ничем не можем вам помочь. Мы назначаем расследование только в том случае, если вам действительно причинили вред или угрожают физически.

— Вы не можете исследовать отпечатки пальцев на этих письмах?

Он приветливо улыбнулся.

— Лучше даже не начинать. Представляете, сколько человек держало в руках это письмо… Почтальон, сортировщик, вы, возможно, ваши друзья и знакомые…

— Письма пришли не по почте. Он сам опускал их мне в ящик.

— Ну давайте попробуем разобраться вместе. Может быть, вы недавно расстались с мужчиной?

— Это к делу не относится. Мой бывший любовник сделать этого не мог.

— Почти во всех подобных случаях замешаны бывшие любовники, которые и угрожают своим партнерам. Иногда анонимно. Некоторые даже остаются со своими половинами в дружеских отношениях, а за их спиной посылают им самые отъявленные угрозы.

Я подумала о Геерте. Не может же он быть так извращенно мстителен?

— Я думаю… Видите ли, я пою в одной группе. Этот может быть какой-нибудь свихнувшийся фанат. Или кто-то, кто видел, как я выходила из клиники после аборта и потом следил за мной… Какой-нибудь активист движения против абортов.

Опять эта улыбка.

— Ну, у нас тут не Америка. Терроризма против абортов у нас нет. Мне все-таки кажется, что вам надо подумать о людях в вашем ближайшем окружении. Бывшие партнеры, кто-то, с кем вы поссорились, кого пригласили домой после стаканчика вина и пробудили ложные ожидания…

— Я ни с кем не ссорилась. В том числе и со своим бывшим. Я никого не приглашала домой.

— Может быть, другой бывший любовник, кто-нибудь из прошлого?

— Он живет в Америке.

— Но вы же с ним общаетесь?