Лисьи броды - Анна Старобинец

Когда стемнело, озноб, наконец, прошел. Как будто Небесная Лисица Ху-Сянь согрела ее своим теплым, сумрачным мехом. Она стянула с себя одеяла и села на кане, свесив голые ноги. С опаской принюхалась – но резких, ярких, многократно усиленных, невыносимых запахов, которые мучили ее в последние дни, больше не было. Все пахло тускло и едва различимо – как обычно, как раньше.

А это значит, что она обычная девочка. А не лиса и не ведьма.

Она надела красные войлочные туфли с вышитыми тигриными мордочками и побежала к дедушке Бо.

В харчевне был единственный посетитель – рядовой Овчаренко. Судя по красной его физиономии, он уже выпил пару кувшинчиков рисовой. А может, дело было в том, что стоял он вниз головой, задрав к потолку покачивающиеся ноги в безразмерных кирзовых сапогах и упираясь в пол взопревшим лбом и ладонями. Дедушка Бо стоял рядом с Пашкой на выпрямленной правой руке, небрежно отведя левую вверх, раскинув ноги в воздухе ножницами и не касаясь головой пола, лицо его казалось совершенно бесстрастным. Похоже, дедушка нашел себе ученика вместо нее.

– Я тоже хочу пробуждать свою силу ци! – Настя присела напротив Пашки и Бо на корточки. Их опрокинутые лица выглядели чужими, а глаза казались узкими щелочками, даже у Пашки.

– Да мы березку просто делаем! – пропыхтел Пашка и еще больше побагровел.

– Не белезка, – невозмутимо сообщил Бо. – Китайская вишня в цвету.

– Я тоже буду делать вишню в цвету! – Настя встала на четвереньки, уперлась лбом в пол и безуспешно попыталась задрать в воздух ноги.

– Давай я ноги тебе подержу? – Пашка тяжело обрушился на пол и уже из лежачего положения встал.

– Нельзя, – не меняя позы, сказал китаец.

– Чего ж нельзя-то, Борь?..

– Мне мама не разрешает, – объяснила Настя, по-прежнему пытаясь встать на руки. – Из-за проклятия. Меня проклял китайский даос.

– Тебя? За что?! – изумился Пашка.

– А вот ни за что! За грехи моей бабушки. Он очень несправедливый даос! Говорят, у него есть тысяча лиц!

Дедушка Бо, слегка согнув руку в локте и выгнув спину, вернул ноги на пол и, легко спружинив, поднялся.

– Мы не говорим чужим про наши дела, – сказал он Насте по-китайски и тут же во весь рот улыбнулся Пашке. – Еще лисовой, друг?

– Неси, Борян, – лицо Овчаренко по-прежнему было красным, как будто он что-то натворил и теперь стыдился. – А может, этот ваш даос с тех пор передумал?

– Не передумал, – сказала Настя, когда дедушка Бо отошел. – Он злой. Мама говорит, проклятие до сих пор действует.

– А может быть, он не злой, просто сам не знает, как снять проклятье? – неуверенно предположил Пашка.

– Так не бывает, – Настя встала, наконец, вниз головой, на руках, опираясь корпусом и ногами о стену.

– Борян! – Пашка блаженно потянул носом. – Что ты там такое вкусное жаришь? Шашлык?

– Я не чувствую запах… – удивленно сказала Настя.

Бо явился с кухни с улыбкой до ушей, с кувшинчиком рисовой водки в одной руке и с нанизанными на шпажку, еще дымящимися тушками летучих мышей в другой:

– Закусим! Летала мышь!

– Борян… тут Насте плохо… – испуганно сказал Пашка и отступил на шаг, чтобы китаец тоже увидел.

По опрокинутому лицу Насти, все еще стоявшей у стенки на голове, двумя кривыми тонкими ручейками текла из носа, густыми каплями наливалась и повисала на ресницах, бровях и челке – и, наконец, срывалась вниз и сливалась с расползавшимся по дощатому полу пятном, похожим на раскрывавшийся цветок мака, густая, темная кровь.

Бо уронил кувшин и закуску и бросился к ней. Вдвоем с Овчаренко они уложили Настю на пол, на правый бок.

– Сейчас пройдет, – успокоительно бубнил Пашка. – Это потому что вниз головой…

– Нали тэн? – побелевшими губами спрашивал Бо.

– Внутри больно, – ответила Настя. – И еще… Я не чувствую ни вкуса, ни запаха крови. Будто кровь у меня ненастоящая… Зеркальная кровь…

Она вывернулась из объятий дедушки Бо и встала на четвереньки.

не дыши, убей в себе человека и беги в лес

– Деда Бо, – она выгнула спину и уставилась на оскаленные пасти насаженных на шпажку мышей. – Чем мы становимся, когда умираем?

– Мы становимся чем-то другим, – ответил Бо. – Он смотрел не на Настю, а на ее мать, застывшую на пороге.

– Нет! Нельзя на четвереньки! – Лиза вышла из оцепенения, вбежала в харчевню и подхватила дочь на руки.

– Почему нельзя? – прошептала Настя. – Я больше не могу терпеть, мама…

– Потому что еще не время!

– Отпусти ее, – сказал Бо по-русски и совсем без акцента. – Ее время пришло.

– Не отпущу. Мне нужен еще один день.

Она баюкала на руках Настю, как маленькую. Рядовой Овчаренко, вдруг протрезвевший и мраморно-бледный, смотрел, как она переминается босыми ногами по осколкам кувшина.

– Баю-бай, засыпай, детка, я с тобой посижу…

– Ты же знаешь, что это неизбежно, – прошелестел Бо; сейчас он выглядел как глубокий старик. – Не мешай переходу.

Лиза помотала головой.

– …Если ты не уснешь, монетку… В руку тебе вложу… – Она внезапно прервала пение. – Ты должен помочь мне, папа! Сейчас я уйду, а ты держи ее вместо меня.

– Нет. Мешая переходу, мы продлеваем ее мучения. – Китаец Бо отвернулся и, сутулясь, ушел на кухню.

Лиза вслед ему зарычала – с отчаянной, звериной угрозой.

– Я не знаю, что у вас тут происходит, – глухо произнес Пашка. – Но, если надо, я ее подержу.