Элла - Ури Геллер

Дядя Роберт отшатнулся назад. Его лицо побагровело, а пальцы на переплете Библии казались мертвенно-белыми. Он крепко зажмурился, и испустил тяжкий вздох. Когда его взор опять обратился к прихожанам, лицо его вновь стало спокойным.

— Кто из присутствующих здесь сегодня уже открыл рождественские подарки?

В каждом ряду поднялись руки, и людей чуть отпустило. Они и не представляли, в каком напряжении держали себя, пока не задвигались на стульях и не расслабили плечи. Худшее было позади. Дядя Роберт даже слегка улыбнулся, пока рука за рукой вздымались, свидетельствуя вину своих хозяев.

Теперь они были в его власти, потрясенные, напуганные и раскаявшиеся. Ярость больше не нужна. Они сделают все, о чем дядя Роберт их попросит. Он велит им отправляться по домам, и думать о Христе, пока они поглощают свой ужин. Молиться о прошении за свою алчность, а в грядущем году быть скромнее и следовать Христу.

Они пообещают все что угодно — только бы не слышать вновь от дяди Роберта, что недостойны любви Господа.

Позже, когда его синий «Ягуар Х15», номерной знак К1 NGJ, уже стоял припаркованным у дома его брата на Нельсон-роуд, дядя Роберт прочел молитву над рождественской индейкой. Около двадцати минут, никем не прерываемый, он разглагольствовал о сокращении своих доходов от бензозаправочной станции. Дядя Роберт управлял авторемонтной мастерской на Коронейшн-роуд. Когда подоспела жареная индейка, дядя Роберт плавно съехал с проблем мирских на мировые.

— Дорогой наш Господь и Отец, в сей самый святой из дней прими наше нижайшее благодарение за то, что даровал нам грядущее блаженство, и за дар Сына Твоего, нашего Спасителя.

Элла и Фрэнк сидели не шелохнувшись, сложив ладони, зажмурившись, пока дядя Роберт не добавил:

— Если б мне не приходилось платить налог на добавленную стоимость за внешние устройства, все было бы не так плохо.

— Точно, — отозвался Кен. — Джули, передай Роберту тарелку.

— Видишь ли, одиннадцать девяносто девять за банку масла — вроде как дороговато, — продолжал дядя Роберт. — Но следует помнить, что почти два фунта из них уходит прямиком налоговому агенту.

— И то верно. Тебе грудку или ножку?

— И того и другого, Кении, по кусочку. Видишь ли, я голосовал за лейбористов, впервые за двадцать три года, и впервые за двадцать три года они выиграли — и что же? Ничего не изменилось! НДС, пошлины на бензин, автомобильные налоги — разве стало бедному человеку хоть чуть-чуть легче? Не доверяй ни принцам, ни сынам человеческим, от которых тебе никакой помощи! Джули, вон та брюссельская капуста очень аппетитно выглядит…

Джульетта польщенно улыбнулась, подкладывая ему добавки, хотя и знала, что выглядит капуста так себе — разваренной и водянистой. К тому же на всех ее не хватало, так же как и печеного картофеля. С брюссельской капустой вечно такая морока — чистить ее, срезать крошечные кочерыжки с каждого кочанчика… Но Кену и его брату она положила щедро. Элле и Фрэнку досталась всего парочка, и Джульетта замаскировала пустоту на их тарелках брюквой: почти так же сытно, зато гораздо легче готовить.

— Кому вина? — спросила она.

— Мне красного, Джули, если оно еще осталось.

— Да полно! — уверила она, и так оно и было. Может, Джульетта и не рассчитала с капустой, но вина она купила достаточно. И еще пару бутылок «Бифитера», на случай, если кто захочет. Еще не хватало — остаться без выпивки на Рождество! — У тебя, должно быть, в горле пересохло: ты же целое утро говорил.

— Мне каждый раз кажется, что я читаю проповедь минутки две, не больше, а потом гляну на часы — и оказывается, уже полчаса прошло.

— Остальным тоже так кажется, — уверил Кен.

— Я видел, Элла меня внимательно слушала. Да, девочка? Элла кивнула, замерев с приборами в руках.

— Всю службу взгляда не отрывала.

Элла не смела глаз поднять. Ей и в голову не приходило, что дядя Роберт мог заметить во время проповеди, как она на него уставилась.

— Я сегодня чуть не решился велеть тебе встать рядом со мной. Подумывал об этом. Так сказать, мгновенное вдохновение — так бывает, когда проповедуешь экспромтом, ты знаешь, Кении. Тобой движет дух Господень, и надо следовать идеям, которые сами приходят на ум. Ты ведь не была бы против, Элла?

Она покачала головой. Руки ее сделались бледнее скатерти. Стоять в церкви рядом с дядей Робертом — да она бы в обморок грохнулась, или вообще умерла бы! Она бы и с места не смогла встать. При одной только мысли об этом у нее коленки задрожали.

— На что она тебе сдалась? — презрительно спросил Кен.

— Невинность. Когда я говорил об испорченных детях, вдохновение вдруг шепнуло мне: «Покажи им, о чем ты говоришь. Представь пред их очи образ чистоты и спроси: «Почему?» Спроси их: «Почему мы позволяем себе марать такую чистоту?» Такие слова острее самого острого меча. Они одним махом проникают в самое сердце. Невинность — один удар. Испорченность — другой удар. Для грешной души они — смертельное оружие».

— Элла уже слишком взрослая, она давно не ребенок, — заметил ее отец.

— Ей четырнадцать, — добавила мать.

— Об этом я и подумал, — признал дядя Роберт.

— Ну, не то чтобы она не была невинна… — протянул Кен.

— Это вполне естественно, ей ведь только четырнадцать, так что в этом отношении… — подхватила Джульетта.

— Лучше б так и было, — перебил ее Кен.

— Нет, в смысле, да, наверняка, — промычал дядя Роберт с набитым ртом. — Я имею в виду, это каждый примет как само собой разумеющееся, стоит только взглянуть на нее. Но что до чистоты духа… детской невинности… Ведь в четырнадцать ты уже не дитя, Элла.

Она снова помотала головой.

— Голос вдохновения умолк — так же быстро, как и появился. Я решил, что у каждого есть собственный образ детской чистоты. В смысле — свой собственный образ, до того, как порча проникла внутрь. До того, как гниль пустила корни в душе. И это только испортило бы все дело, покажи я им четырнадцатилетнюю девицу, пусть даже собственную племянницу, и внучку Эрика Уоллиса, в качестве напоминания о Святом Младенце. Заметь, Элла, будь ты года на два помладше — я бы это сделал.

— Хорошо, — пролепетала она, чувствуя, что от нее ждут ответа.

— В твоем возрасте девочки меняются, — продолжал он. — Ты понимаешь, о чем я? Они становятся… женщинами.

— Элла еще не женщина, — вставила ее мать.

— Но станет ею, Джули, дорогая моя. Личико-то у нее пока еще детское. И волосы тоже. Но тело тем не менее уже становится женским.

— Она скоро пострижется, — предупредил Кен. — А то это уже становится предметом тщеславия.

— Ах! Тщеславие! Ну, это женский грех, не детский. Твое тело уже начало меняться, Элла?