Темная сестра - Грэм Джойс

Уигстон-Хит — продуваемая всеми ветрами вересковая пустошь, где местами виднелись чахлые кусты и обнажения горных пород, обретших под воздействием ветра и времени зловещие формы. Доисторический кромлех, получивший прозвище Танцующие Дамы, располагался на возвышении в центре пустоши, а на небольшом расстоянии, слегка наклоняясь по направлению ветра, особняком стоял большой камень Уигстон, от которого и пошло название всей пустоши. Он напоминал одинокий сломанный зуб. Мэгги и Эш зашагали в сторону кромлеха.

Ветер пронизывал до костей, резал, как коса. У Мэгги даже уши заболели. Пожалуй, только Пятнашка неплохо себя чувствовала: она бежала впереди, обнюхивая тропу. Мэгги рассказала Эшу о Де Санге.

— Похоже, он только и делает, что играет с Сэмом.

— И что же?

— А то, что я и сама могла бы играть с ним.

— Так почему же вы этого не делаете?

Мэгги задумалась.

Дети носились по кромлеху, пытаясь прыгать с камня на камень. У одного из древних мегалитов Пятнашка задрала ногу.

— А что это? — спросила Эми.

— Кромлех. Каменный круг.

Девочка вздохнула так, словно ее мать была идиоткой.

— Но для чего он?

— Это тайна, — ответил Эш. — Временами гораздо интереснее не знать ответа. Тогда эта вещь может быть чем угодно.

Такое объяснение тоже не произвело на Эми большого впечатления.

— Ладно, расскажу тебе легенду. Жили-были девять дам. Как-то раз, в летнюю ночь, они танцевали здесь обнаженными. Один чародей наложил на них заклятье — если солнце взойдет, пока дамы еще будут танцевать, они превратятся в камень. Ночь оказалась такой короткой, что заклятие застало их врасплох. Но танцующие дамы были так прекрасны, что чародей не смог отвести от них глаз и тоже превратился в камень. — Эш показал на одинокий камень, стоящий поодаль. — Вот и он.

Эми пересчитала камни кромлеха. Их количество подтверждало рассказ Эша. Она подошла к отдельно стоящему камню.

— Такое объяснение ей больше по нраву, — заметила Мэгги.

— Но тогда все становится менее таинственным, не находите?

— Уверена, что здесь есть глубокий смысл.

— Конечно. Я тоже в этом уверен.

Они сели в машину Эша и принялись за бутерброды, запивая их чаем из термоса.

— Надеюсь, вы не забыли принести мне дневник? — спросила Мэгги. Эта мысль не покидала ее в течение всего дня.

— Нет, не забыл. — Эш достал его из бардачка. — И я хочу вам кое-что показать.

Он открыл страницу, которая была почти пуста, если не считать нескольких названий трав, записанных в самом верху.

— Что вы видите?

Мэгги взяла дневник и поднесла его к окну. Не увидев ничего особенного, она пожала плечами.

— Смотрите.

Эш взял у нее тетрадь и прижал свою ладонь к нижней части страницы. Минуту спустя он убрал руку, и стало заметно, что половина страницы исписана карандашом, хотя и очень блекло и почти неразборчиво.

— Но как это?

— Думаю, здесь какой-то фокус с карандашным графитом и химическими реактивами. На одних страницах ей удалось сделать записи невидимыми, на других — не очень.

— Теперь понятно, почему я все время нахожу новые тексты на страницах, которые просматривала раньше.

— Видимо, кое-что вы сумели разглядеть просто потому, что дневник лежал в теплом и влажном месте или же вы оставляли его раскрытым на свету. Так или иначе, вы найдете там больше, чем думали.

— А вы прочитали его целиком?

— Для этого у меня было слишком мало времени. Я как раз собирался попросить... Хотя, наверное, вы захотите скорее получить его назад — особенно после того, как я показал вам этот маленький фокус.

— Да уж наверное, — пробормотала Мэгги, успевшая погрузиться в скрытый прежде текст.

— Будьте осторожны, — сказал Эш, — Штука сильная.

— Да.

Будьте осторожны.

Почему же я так напугана? Я ведь очень предусмотрительна.

Может, я боюсь А.? Или боюсь этого ремесла, что соблазняет меня? Все мои мысли ему посвящены. И хотя у меня полно других дел, я всегда думаю о ремесле, только о ремесле и возвращаюсь к нему, и когда мне открывается столько чудесных вещей, разве я могу иначе? Чудесные вещи, так и громоздятся одна на другую.

И если я могу делать добро с их помощью, это самое лучшее.

Но А. мучит меня и говорит, что я играю и не верна избранному пути. Почему я позволяю ей так обращаться со мной? Зачем слушаю? Но она говорит, что я еще не достигла развилки на своем пути, а это предстоит каждому, как говорит А. Потом она льстит мне и уверяет, что я должна подойти к развилке в начале моего пути, потому что я такая и разэтакая. Ведь именно на развилке я должна принять РЕШЕНИЕ.

Улучив несколько спокойных минут, Мэгги читала и перечитывала новые страницы дневника, которые показал ей Эш. Рецептов мазей и притираний, равно как и списков целебных растений, было множество, но куда притягательнее казались излияния автора о дурных предчувствиях и ее странные отношения с неведомой А. Мэгги не понимала значения этих абзацев, полных тревоги и раздражения, но ощущала, что в какой-то степени они обращены и к ней. Временами они казались эхом ее собственных сомнений, и все же, подобно автору дневника, она чувствовала непреодолимый соблазн в открывающихся ей тайнах, спрятанных между строк.

От некоторых абзацев у нее учащалось сердцебиение.

Есть развилка на пути в лесу, как я теперь вижу, и одна тропа ведет к выходу, а другая целиком залита голубым сиянием. Это тропа РЕШЕНИЯ — в ту минуту, когда я принимаю его. А. еще увидит меня на пути голубого сияния, и РЕШЕНИЕ будет принято. Но А. говорит, я никогда этого не сделаю.

Нет, я бы не пошла туда обнаженной. Всему есть предел. Я решила, что больше не позволю А. меня отвлекать, дурачить, запугивать или угрожать мне. Теперь я вижу — она хочет использовать меня в своих целях, то и дело толкает меня на КРАЙНИЕ поступки.

Выстроить на основе этих отрывков связную картину было непросто, но Мэгги наконец обнаружила некоторую последовательность.

Несмотря на то что я написала несколько дней назад, сегодня я отправилась СЛУШАТЬ обнаженной. Вот и конец всем разговорам об игре. Там была тропа в голубом сиянии, но это необычное сияние, и даже А. говорит — да, это и было РЕШЕНИЕ. И оно принято. И я заткнула ей рот на время и рада, что теперь могу хоть ненадолго успокоиться.

Мне бы такую же радость доставило, если бы она ошибалась, но теперь я так вознаграждена, что у меня сердце стучит, когда я говорю об этом. И опасности, опасности, о каких я даже не подозревала, но такое вознаграждение! Мое сердце, как весы, вниз-вверх, сама не знаю.