Проходите, раздевайтесь - Людмила Станиславовна Потапчук

Это вам, говорю, цирк, что ли, любоваться. Давайте я еще разденусь вокруг шеста.

Но они все равно все ко мне сунулись и уставились на мою шею.

Мамочки, говорит Руслана. Мамочки мои.

Ну ничего ж себе, говорит Егор.

Я убежден, что при помощи ногтей невозможно проделать подобные раны, говорит Иван.

Вот именно, говорит бабушка. Это зубы. Следы зубов.

И они чуть помолчали, и потом все хором начали трындеть, да так шумно, что у меня аж в шее запульсировало. И парни подняли меня под руки, как будто мне покусали ноги, а не шею, и я стоять не могу, и довели до скамейки, и усадили. И бабушка полила своим зловонючим корвалолом старорежимный носовой платок, клетчатый, и попыталась приложить мне его к укусу, типа чтобы кровь остановить, но я заорала так, что она убрала платок за спину и отошла на несколько шагов. А потом, когда я проорала все, что думаю о платке и о корвалоле, и устала уже орать, и замолчала, Руслана и бабушка уселись от меня по обе стороны, а Егор с Иваном сели перед нами прямо на пол.

И они все опять начали трындеть, а у меня как-то совсем не было сил ни говорить, ни думать, так что я только слушала.

Выходило, по их словам, что эта коллективная Зида, которая то маленькая, то большая, то, возможно, уборщица со шваброй, а может, и еще кто-то, спала-спала себе, видимо, в загробном мире (ну или не спала, что там люди в загробном мире делают, я не в курсе), а теперь вот вылезла и начала пакостить. Что злобную Зиду не принимает земля, потому что Зида когда-то убила маленькую девочку – то ли нарочно, то ли нет, теперь уже не докопаться. Что сама Зида – это бабушка рассказала – когда-то умерла здесь, в поликлинике, причем еще в старом здании, хотя тут уже не работала. Пришла зачем-то, прошлась по коридору, и рухнула, и отдала концы прямо на глазах у мам и их детей. И об этом тоже в газете писали, ну в нашей, нашего городишки газете. Что она теперь привязана к этому месту. И поэтому вылезла именно здесь на белый свет. Почему именно сейчас – непонятно, как непонятно, скажем, и то, почему именно в таком-то месте и в такое-то время падает, например, метеорит.

Чего она хочет? – А фиг ее знает, может, перекусать нас тут всех насмерть, может, перезаражать собой, как вирусом, вселиться в каждого по частичке, как, видимо, вселилась во всех взрослых, кроме почему-то бабушки, а потом опять-таки перекусать и переубивать, чтобы все стали такими же вредоносными жителями этого места, как и она сама, и наводили бы здесь жуткий, непонятный, кривой порядок с криками, подзатыльниками и ненавистью.

Почему она не вселила злобную частичку себя в бабушку? – А фиг ее опять же знает, но, может, потому, что, когда все родители принялись ломиться в кабинеты, она, бабушка, никуда не ломилась, а пошла себе, как она сама выразилась, попудрить носик, то есть попросту в туалет, и там задержалась, потому что стало ей что-то нехорошо, а когда вышла, то тут уже вовсю творилась жуть в копеечку, и ей, бабушке, стало еще хуже, и если бы не ее корвалол, то хана бы бабушке совсем.

Почему Зида не вселяется в нас – в меня, в Руслану, в Егора с Иваном? – Может, потому, что детей она ненавидит еще больше, чем взрослых, а мы, сказала бабушка, все-таки еще немножечко дети (на этом месте я скрипнула зубами, но промолчала).

Как ее утихомирить, как от нее спастись? – Вообще непонятно.

И все еще немного помолчали, а потом Руслана – да, вот эта самая Руслана Калинка, умница-красавица-тихоня-и-вообще – говорит вот что:

– Я сейчас, наверное, глупую вещь скажу. Но, может, ее надо убить?

Егор. Битва, шеренга и колыбельная песня

Убить. Она так и сказала – убить.

А то, говорит, эта Зида-гнида сама нас тут всех переубивает.

И еще говорит этим своим голосом, так мелодично, так нежно. И такие вещи.

И, кажется, я один этим шокирован.

Потому что Иван сказал:

– Как ты себе это представляешь в практическом воплощении? Как именно мы ее убьем? У нас же нет оружия.

А Дарья:

– Можно попробовать забраться в кабинет хирурга, вдруг там есть какие-нибудь, я не знаю, скальпели.

И Руслана так пропевает:

– Это же ее кабинет, туда ходить наверняка опасно.

– Да здесь, – это Дарья, – вообще везде все опасно.

И шею свою чуть пальцем трогает. Не то покусанную, не то все-таки поцарапанную.

Бабушка Егора только рот открыла и молчит, и смотрит на них по очереди.

И я только собрался им всем сказать – мы что, всерьез здесь обсуждаем настоящее убийство, вы в себе ли вообще?

Как вдруг появился он.

Лысоватый такой, не очень высокий, в белом халате, с несколькими прядями волос на лысине. Я не увидел, откуда он появился, может, вышел из ближайшего кабинета, а мы, пока разговаривали, и не заметили.

Вышел и говорит:

– А вы что здесь расселись? Вы что здесь делаете? Вы знаете, который час? Поликлиника давно закрыта!

Помолчал, полюбовался нашими удивленными лицами.

– Убирайтесь, – говорит, – вон.

Да мы бы, говорю, с радостью, но двери же закрыты, как же выйти.

– Конечно, закрыты! Ночь на дворе! А вы что хотели? Давайте быстренько на выход, я вам сейчас отопру. Чтобы духу вашего здесь не было, а то полицию вызову.

Когда он про полицию сказал, я вдруг начал смеяться. Не смеяться даже – ржать как конь.

И сквозь собственное ржание услышал Руслану:

– А где наши родители?

– Да откуда же я знаю, – это лысоватый, – где ваши родители. Спят наверняка по домам. А вы просто хулиганы, вы как вообще забрались сюда? Впрочем, мне, кажется, это неинтересно. Встали, вышли по-быстрому, я кому сказал.

– Знаете что, – это Иван. – Я никуда отсюда не пойду, пока не увижу свою маму. Я выйду отсюда только вместе с мамой, это понятно?

– Мама! – кричит лысоватый. – Маму тебе! Шпана! Щенок недоделанный! Я тебе сейчас устрою маму! Вот тебе мама!

И шарах Ивану кулаком в глаз. Быстро так, не размахиваясь.

И у меня голову как будто в кипяток окунули. Девчонки визжат, бабушка кричит, этот Иван такой стоит удивленный, ладонь себе к