Проходите, раздевайтесь - Людмила Станиславовна Потапчук

– Ванюш, в словах не запутался?

– Да чего ты к нему цепляешься. Ты же поняла, что он сказать хотел.

– Как ваши родители, кстати?

– Ну, папхен неделю провалялся с температурой, потом ничего.

– А командует по-прежнему? Моя мать иногда вот очень странная. На мелких орать начала, меня за зеленые волосы чуть не вздернула. Потом в себя приходит, извиняется, но, блин, вообще ж не было такого раньше.

– Папхен пару раз пообещал меня выпороть.

– Фига себе!

– Ну это же недолгие приступы, пройдет, да? Я думаю, просто нервное потрясение. Ты бы, Егор, ты бы вот если бы очнулся поздней ночью в закрытой поликлинике и ничего бы не помнил, ты бы тоже нервно потрясся.

– А я и так трясусь. За бабушку. Но она вроде ничего.

– Моя мама в течение десяти дней была на больничном и чувствовала себя неважно.

– Не орет на тебя, нет?

– Так, как орала в поликлинике, – нет, такого больше не случается. Она не повышает голоса и не говорит тех слов. Но иногда начинает молча смотреть, и губами шевелит, и морщит лицо, как будто хочет сказать что-то неприятное и не решается. Мне от этого очень не по себе.

– Ну ладно, давайте об этом потом, а пока – все еду выложили? Ванюш, это что за коричневые загогулины?

– Это плюшки, просто я их несколько сжег.

– Ты не несколько, ты их все сжег, пекарь.

– Иван, не слушай ее, она сама в жизни ничего не испекла, вот и завидует.

– Я не испекла? Вот этот хлеб видели? Я его сама сделала! На живой закваске!

– Слушай, как я этой закваске не завидую.

– Настырный, ну хорош. Дальше что надо делать?

– Что-что. Есть это все. Но не все, а часть тут оставить. Это будет совместная трапеза типа.

– Надо так надо. Фак, если поем, может, хоть согреюсь, а то дубак.

– Калинка, ты одеваться не пробовала? Сейчас тебе апрель, а не лето. О, а плюшки, кстати, рекомендую! Прикольные такие сухарики. Вы хлеб-то режьте-режьте, колбасу на него кладите-кладите. Мне, кстати, эта ее племянница сказала, что она не просто так умерла, а какой-то яд выпила. Приняла яду и пошла в поликлинику, и там ее на пол вырвало, а потом она упала.

– И тебе приятного аппетита, Дарьюшка.

– Интересно, зачем пить яд, если ты уже почти столетнего возраста. Я бы на ее месте подождал, пока время само все решит.

– Иван, я так понял, ей просто жить надоело. Устала она жить. Одинокая, злобная, никого не любит – какая это жизнь? А смерть не приходила, не брала ее, как сейчас земля не берет. Так, теперь вот колышки втыкаем примерно вот сюда вот.

– Они ж до нее не достанут.

– А это символические колышки. А вот в ноги мы ей веревку эту положим, сейчас, только я ее свяжу узлом. И еще у меня ветки еловые вон в том рюкзаке, их тут раскидать надо.

– Это тебе все бабушка рассказала, да? Она помнит, как надо с заложными? Типа, ноги связать, чтобы не расхаживали где попало?

– Да что ты – помнит. Ничего она не помнит. Тоже где-то что-то читала, как и я, только не в таких количествах. А теперь мы должны все сказать – не приходи к нам, мы сами к тебе придем.

– Я, знаешь, что-то не хочу к ней приходить. Мало ли как она это поймет. И куда заманит.

– Руслана, ты же материалист! Материалистка!

– Давай без «придем». Давай просто чтобы не приходила.

– Ну ок. Зинаида Васильевна, ты не приходи…

– А чего это ты с ней на ты? Обидится!

– Знаешь что? Ну фиг с вами. Зинаида Васильевна, не приходите к нам, пожалуйста, мы… короче, не приходите.

– Не приходите к нам, мы вам колбаски принесем. С хлебушком. Вообще не жалко.

– Знаешь что? Сама такой хлебушек испеки, а потом и прикалывайся.

– Дарья, твой хлеб замечательно удался. Не прихо… Она на меня смотрит. Смотрит!

– Хрена ж себе.

– Скажите честно, она же раньше не улыбалась? Ну, на этой вот фотке? Нет?

– Не знаю, я вообще на нее старался не смотреть.

– Ни хрена не улыбалась, Калинка, я подтверждаю.

– Скалится, как крови напилась! Не приходи к нам! Не приходи!

– Э, слушайте, давайте-ка отсюда по-быстрому. Бегом!

– Не приходи к нам.

– Не приходи к нам.

– Не приходи к нам!