Путь домой - Гавриэль Савит

Но в Жабинск шли шесть сестер Лилит. Где последняя кошка?

Лилит вглядывалась в проулок.

— Да, — сказала она и так тяжко вздохнула, что Блюма решила — что-то случилось. Но, обернувшись, поняла, в чем дело.

По проулку, задрав хвост, шла в сторону кладбища шестая сестра, и тут вдали показалась внучка Ребе. Худенькая, в одной ночной рубашке, она дрожала и явно волновалась. Вошла в проулок и остановилась.

Шестая лилина подошла к Лилит и уселась у ее ног. Все замерло.

Снег повал ил гуще, но не было и намека на ветер, и снежные хлопья неторопливо опускались на землю.

Казалось, весь мир затаил дыхание.

— Иди сюда, — Лилит поманила тонким пальцем внучку Ребе.

Где-то неподалеку закружил ветер.

Блюма увидела: внучка Ребе оцепенела.

Острая молния прорезала небо голубой вспышкой — сквозь облака, сквозь пелену снега.

С улицы за проулком послышался голос — глубокий, бархатистый. Блюма раньше не слышала и не видела этого человека, но сразу поняла: это Жабинский Ребе.

— Рохл! — Внучка Ребе резко повернула голову на звук дедушкиного голоса. — Беги!

Словно вторя голосу Ребе, по небу прокатился гром.

— Нет! — воскликнула Лилит.

Ледяной голос резал как ножом; Блюма испугалась, что у нее кровь пойдет из ушей.

Девушка на том конце проулка словно заколебалась — а потом повернулась и побежала.

— Нет! — закричала Лилит, грозная как ураган.

Лицо ее было ужасным, яростным и прекрасным.

— Быстрей! — кричала она. — Верните ее!

Блюма рванулась с места и побежала со всех ног по утоптанному снегу, и рядом с ней в Жабинск ворвались тени шести серых кошек.

Сражение и поражение

Йегуда-Лейб страшно устал и совсем взмок. Они кружили и кружили по улицам Жабинска, Маммон становился все нетерпеливее. Ладони в шерстяных рукавицах потели и чесались, это было ужасно противно.

— А ну поторапливайся, парень, — зудел Маммон. — Если мне не удастся добраться до Ребе после такого блистательного перехода…

Йегуда-Лейб перестал вслушиваться. Ему надо было подумать. Если кому и под силу вернуть его отца, то только Жабинскому Ребе. Но пока он в одной связке с коротышкой-демоном, к Ребе не обратишься.

От Маммона надо избавиться. Но как?

Хоть бы руки так не потели — невозможно собраться с мыслями, а время поджимает.

Вспомнить бы, как эта коляска из него выросла, — может, тогда удалось бы сообразить, как от нее избавиться. Но в голове сплошной туман. Пытаешься вспомнить недавнее, а вспоминается то, что было гораздо раньше.

Дорога в лесу. Запах табака. Мертвое лицо отца. Кровь на снегу.

Бесполезно. И эти потные руки — вытереть бы их о пальто хотя бы. Да еще в рукавицы забились какие-то крошки (песок, что ли?) и липнут к мокрым пальцам.

— Эй, — прикрикнул Маммон, — эту лавку я вроде уже видел!

Йегуда-Лейб поспешно развернул коляску и покатил круто в гору.

Думай!

Соображай!

Дорога через лес. Ослик с повозкой. Исер Фрумкин…

Так уже лучше.

Исер рассказал ему о трех способах защиты от не чистой силы. Каких?

— А побыстрее нельзя? — не унимался Маммон. — Еле тащимся.

И правда, Йегуда-Лейб едва продвигался вперед от тяжести коляски болели пальцы.

Думай же! Думай!

Три способа защиты… Что же Исер сказал?

Первый — красная нитка.

Если бы он не лишился красного шарфа… Но что об этом сейчас вспоминать.

Еще два способа… Что там было?

Холодное железо. Но где ж его раздобудешь, когда руки приросли к проклятой коляске!

Нет, не годится.

А третий? Был же и третий.

Холодное железо, красная нитка…

— Эй, парень, ты совсем застыл. Ну поживее!

Коляска застряла, наехав на подъеме на здоровенный булыжник, и не желала двигаться дальше. Йегуда-Лейб толкал ее и так и этак — без толку.

— Кнута захотел?

Пальцы нестерпимо болели — и от тяжести коляски, и оттого что этот песок в рукавицах натирал их как наждаком. Зачем он вообще надел эти дурацкие рукавицы?

— Да шевелись же ты!

Йегуда-Лейб последним усилием протолкнул кресло.

И тут случилось странное.

На среднем пальце правой руки сломался ноготь. Палец, не связанный с коляской, сгибался теперь свободно. А в рукавице только прибавилось этого песка.

Что же там, в его рукавицах?

И вдруг Йегуду-Лейба осенило.

Соль! Нечистая сила против нее бессильна.

Еще в прошлой жизни, в Тупике, до драки с Исером, до встречи с отцом, он насыпал в рукавицы соли: дома вся соль вышла. Теперь понятно.

И как же вовремя он вспомнил!

Йегуда-Лейб резко развернул коляску, чтобы объехать еще один торчащий булыжник. Как он и надеялся, сломался еще один ноготь — на этот раз на левой руке.

Соль разъедала его наколдованные ногти.

— Поосторожнее, парень!

— Прошу прощенья, — пробормотал Йегуда-Лейб, не в силах удержать ухмылку.

Над головой у них, за снегом и облаками, голубая молния разорвала темноту.

— Ну и ночка! — вздохнул Маммон.

И будто предваряя гром, по улицам пронесся густой бас. Слов не разобрать, но все и так понятно — таким повелительным, грозным, почти устрашающим был этот голос.

Маммон резко обернулся, и Йегуда-Лейб понял еще до того, как тот заговорил.

— Это Ребе!

И словно эхом, по всей округе раскатился настоящий гром.

— Вперед! — скомандовал Маммон. — Вперед!

*

Блюма выскочила из проулка. Ноги заплетались, бежать было невмоготу. Но рядом прыгали и скакали лилины, и их сила будто была и ее силой, поддерживала и воодушевляла.

Вдалеке Блюма видела бегущую Рохл, внучку Ребе; то и дело та оскальзывалась на мокром снегу. Ясное дело, они ее догонят.

Мрачная гордость охватила Блюму.

И тут позади нее, подобно грому, раздался голос.

Блюма не могла не обернуться. Там стоял Ребе в белом облачении. Лица было не разглядеть под молитвенным покрывалом, но Блюма знала, что он не сводит с нее горящих глаз и читает в ее душе, словно в хорошо знакомой книге.

Ребе поднял руку и произнес нараспев:

Он обращался к каждой свече, каждой лампе, каждому очагу на каждой улице. И стоило ему договорить последнее слово и опустить руку, как все они подчинились его воле: теперь из всех окон лился на дорогу яркий свет.

Пока Блюма смотрела на Ребе, лилины ее обогнали. Они завывали, плевались, вертелись, скакали и пытались спрятаться в полоске тени, оставшейся в самой середине залитой светом улицы.

И кошек стало уже не шесть, а пять. Одну настиг свет, и она исчезла,