Нечто пробудилось - Дженна Блэк

Я выскальзываю из кровати как можно тише, стараясь не разбудить его, и хватаю самую чистую одежду, которую могу найти.

Горячая вода — роскошь, по которой я даже не осознавала, как скучала, пока не встаю под душ. Корка последних нескольких дней смывается с меня, тепло пропитывает кожу, и впервые с тех пор, как я сюда попала, я снова чувствую себя человеком.

К тому времени, как я выхожу, я чувствую себя легче, физически и эмоционально. Я вытираю волосы полотенцем и направляюсь на кухню, решив сделать то, чего не делала целую вечность: приготовить еду.

Это мелочь, но кажется правильным. Способ позаботиться о нем так, как он заботился обо мне.

Я промываю рис в помятой металлической кастрюле, кручу зерна пальцами, пока вода не становится мутной. Требуется несколько промывок, прежде чем она становится почти прозрачной, а затем я ставлю ее на плиту с достаточным количеством воды, чтобы он пропарился. Никаких измерений, только интуиция и надежда, что я все не испорчу.

Пока рис доходит, я переключаю внимание на фасоль. Она замачивалась со вчерашнего вечера, и когда я сливаю воду, запах становится землистым, привычным. Я высыпаю ее в кастрюлю с небольшим количеством воды, и кипение заполняет тишину вокруг меня. Несколько щепоток соли, капелька чего-то отдаленно острого из одной из немногих уцелевших банок со специями — и они начинают набирать тепло, размягчаясь от жара.

Это медленный процесс, который заставляет меня сосредоточиться, держать руки занятыми, пока мой разум отказывается успокаиваться.

Я была так уверена в том, кто такой Эзра, когда мы сюда попали. Опасный. Холодный. Расчетливый. Но сейчас… сейчас я не так в этом уверена.

Я помешиваю фасоль, наблюдая, как она слегка разваривается, загустевая во что-то, похожее на настоящую еду.

Я не могу перестать думать обо всем, что он рассказал мне прошлой ночью — о том, что он пережил, что сделал, потому что у него не было выбора.

Он все еще опасен — это нельзя отрицать.

Но он также и кое-что другое.

Кто-то другой.

Кто-то, кто слишком много видел, слишком много сделал, но все еще отказывается позволить этому сломать себя.

Кто-то, кто рискнул всем, чтобы защитить меня.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разрыхлить рис вилкой, наблюдая, как пар вьется в воздухе, пытаясь отогнать мысли. Но бесполезно.

Потому что правда в том, что я не знаю, что пугает меня больше — идея, что Эзра именно тот, кем я его считала.

Или возможность, что он нечто большее.

Мои чувства к нему изменились, верно? Я не знаю, когда это случилось. Может, во время шторма, может, даже до этого.

Но это здесь, неоспоримое и неослабевающее.

Его тьма меня не пугает. Меня ужасает то, как сильно я хочу шагнуть в нее.

Я так погружена в свои мысли, что не слышу, как он входит. Только когда чувствую его руки на своей талии, его твердое тело, прижимающееся ко мне сзади, я понимаю, что он проснулся.

— Доброе утро, — бормочет он, голос хриплый со сна.

Сначала я напрягаюсь, испугавшись, но затем расслабляюсь, откидываясь на него.

— Доброе утро.

Его губы касаются моей шеи.

— Ты рано встала, — говорит он, его руки скользят вниз, останавливаясь на моих бедрах.

Заставлять кого-то чувствовать себя так с утра пораньше должно быть незаконно.

— Ты выглядел так, будто тебе нужен был сон, — мягко говорю я, возвращая внимание к плите. — Решила приготовить завтрак.

Он мычит, его губы задерживаются на моей коже.

— Я мог бы привыкнуть к этому, — говорит он, и в его тоне есть что-то — что-то теплое и дразнящее — отчего мое сердце пропускает удар.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что если отвечу, могу сказать то, в чем еще не готова признаться.

Я тоже могла бы привыкнуть к этому.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на еде, пытаясь игнорировать, как его присутствие зажигает мою кожу.

Но все бесполезно.

Он везде — его тепло, его запах, его голос — и я никогда не хочу, чтобы он отпускал.

Он наклоняется, кладя подбородок мне на плечо, наблюдая, как я мешаю бобы в кастрюле.

— Это приятно, — говорит он, и в его голосе мягкость, которая задевает что-то глубоко внутри меня.

— Это просто рис и бобы, — бормочу я, но моя кожа горит.

— Неважно, — говорит он. — Чувствуется… нормальным.

Нормальным.

Слово бьет сильнее, чем я ожидала, и я понимаю, как сильно я тоже жаждала этого.

Момента, когда хаос отступает, и мы просто два человека на кухне, готовящие завтрак.

— Ты скучаешь по этому? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— По чему?

— По нормальности.

Он молчит мгновение, и я чувствую, как он двигается позади меня, его руки слегка сжимаются на моей талии.

— Не думаю, что у меня это когда-либо было по-настоящему, — признает он, голос едва громче шепота. — Я жду, позволяя тишине растянуться, надеясь, что он ее заполнит. И он заполняет. — Утра, когда я был маленьким, больше походили на закрытые двери и приглушенные голоса, чем на мать, готовящую у плиты, — продолжает он. — Завтрак был тем, что я мог схватить перед уходом. А ужин… если отца не было дома, было тихо. Если он был… — Он замолкает, но я слышу так много в его молчании.

Мои пальцы находят его руки, лежащие на моем животе, гладят его костяшки.

— Звучит одиноко.

Он издает невеселый смешок.

— Так и было. Но я не знал ничего другого. — Еще одна пауза. — Не намного лучше стало, когда я вырос. Отношения — если их вообще можно так назвать — всегда были поверхностными. Люди не задерживались, и я их не просил. — Он сжимает меня крепче. — Никто никогда не заботился настолько.

Я сглатываю ком в горле.

— Это неправда.

Он выдыхает, тепло его дыхания касается моей шеи.

— Может, сейчас нет. — Он прижимается медленным, затяжным поцелуем к моему плечу, и когда снова говорит, его голос еще тише. — Но ты понимаешь, почему для меня это по-другому.

Я понимаю.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и уязвимость в его глазах заставляет мое сердце сжиматься.

— Ты заслуживаешь узнать, что такое нормальность, — говорю я.

Его взгляд задерживается на моем, что-то проходит между нами.

— Может быть, — мягко говорит он, и в этом мелькает что-то — надежда, может быть, — от чего в груди все переворачивается.

Мы едим вместе за маленьким