Садовник - Стефани Бодин

— Что я и сделала. Похоже, слишком надолго. — Она указала на меня: — Может быть, он твой сын, но ты о нем практически ничего не знаешь. А ей вообще нельзя доверять. Как ты можешь предлагать всё, всех нас, ему?

Как она узнала?.. Затем я взглянул на зашторенное окно позади стола. Наверное, сидела в комнате с книгами и подслушивала. И винила во всем мою маму.

Я встал.

— Послушайте, я не хочу иметь ничего общего с этим местом.

— Это ты сейчас так говоришь. — Ева обернулась ко мне, руки в боки. — Подожди. Как только начнется все то, о чем он тебе рассказал — войны, эпидемии, голод, — ты станешь ломиться сюда… — Она махнула рукой в сторону стола: — А он встретит тебя с распростертыми объятиями.

Ева принялась расхаживать по комнате, разговаривая то ли сама с собой, то ли с нами.

— Я знала, что это возможно, всегда знала. — Она остановилась и посмотрела на отца. — О первом этапе ты ему не рассказал, так? — Это было скорее утверждение, не вопрос.

— Что за первый этап? — спросил я.

Ева скрестила руки на груди:

— Рассказывай, или расскажу я.

Соломон выглядел взбешенным.

— Какая сейчас разница?

Она едва не рассмеялась:

— Хочешь передать ему все, не рассказав о первом этапе?

— Что за первый этап? — повторил я.

Внезапно Соломон подался вперед, словно от боли.

Ева подошла к столу:

— Соломон? Тебе плохо?

Он кивнул.

Женщина взяла коричневый флакон и вытряхнула несколько таблеток.

— Вот, возьми.

Он отмахнулся.

— Возьми!

Вздохнув, он принял таблетки и начал рассказ:

— В основе первого этапа лежала идея, что мы можем сделать из человека автотрофа, не затрагивая генетики. Понимаешь, сначала я действительно думал, что человек способен развить способности автотрофа с помощью собственных ресурсов.

— Как становятся автотрофами голожаберные моллюски?

Соломон кивнул, в глазах мелькнула гордость. Я почти порадовался, что произвел на него впечатление.

— Итак, — продолжал он, — примерно десять лет мы пробовали всевозможные лекарства и мази местного действия — считали, что все зависит от кожи, самого большого органа.

— Но это не сработало, — предположил я.

— Да. — Соломон поднес руку к глазам и принялся тереть их. — Мы поняли, что нужно идти дальше, работать с системой кровообращения. Изменить сам образ жизни.

— Это было до… — Я не знал, как произнести это слово. — До теплицы?

Он кивнул.

— В то время ставить опыты приходилось только на себе. Просить кого-то другого я не мог, так что…

Он вытянул руки вверх, и стало видно татуировку.

Я подошел ближе:

— Голубянка Карнера?

Нахмурившись, Соломон посмотрел на свою руку:

— Откуда ты знаешь?

— Доктор Эмерсон сказала, что такие татуировки были только у автотрофов. — У меня затряслись руки, сердце стало учащенно биться.

Он кивнул.

— Если это правда, значит…

Я заставил себя подойти к столу сбоку.

Из отверстия в полу под подиумом шел пучок серебряных проводов. Вместо нижней части тела у Соломона была масса таких же перекрученных проводов и трубочек с зеленой жидкостью, которые начинались там, где заканчивалось туловище.

Открыв от изумления рот, я отпрянул назад и вытянул руку, ища, за что схватиться.

— Да, Мейсон. — Он указал на себя. — Перед тобой первый в мире автотрофный человеческий организм, полученный методом генной инженерии.