Тарикат - Виталий Бриз

в Ираме меня подхватил смерч, я подумал, что вот и смерть пришла. Не могу сказать, сколько времени нас кружило и трепало. Воздуха внутри смерча почти не было, а был лишь сухой, раздирающий кожу песок. Я зажмурился и еще крепче обхватил Садика — и это стало последним, что я запомнил. Потом Садика вырвало из моих рук и унесло куда-то, а я, как тряпичная кукла, понесся по воле ветра, болтая руками и ногами. Не знаю, долго ли длился этот полет, но приземлился я весьма неуклюже, больно ударился пятками о твердую поверхность и от неожиданности упал. Рядом со мной раздался еще один шлепок, и я услышал знакомый визг. Почти в ту же секунду что-то грянуло за спиной и даже зазвенело словно бы колокольчиком.

Я разлепил опухшие веки, но зрение вернулось не сразу — все вокруг казалось пропыленным и тусклым. Рядом со мной отряхивался, повизгивая, Садик. А когда я обернулся, то увидел и Ханым, которая с ошалевшим видом оглядывала пространство единственным глазом. На ресницах бахромой висела пыль, придавая ее морде диковатое выражение.

А потом стало проясняться и все остальное. Мы оказались во дворе Карима. Едва светало, но двор уже подметала какая-то незнакомая женщина. Увидев нас, она бросила метлу и, закрыв глаза руками, закричала пронзительно:

— Вайдод!

На ее крик из дома выбежал мужчина, в котором я узнал Хусана. При виде нас он тоже на минутку будто окаменел, а потом бросился обнимать меня, словно родного сына.

— Бахтияр, ты ли это?! Джаннат, это же Бахтияр!

Та, которую я принял за незнакомку, оказалась той самой Джаннат, которую мы выкрали из Баланжоя.

— Теперь вижу, — кивнула она. — Но появился он из воздуха, ниоткуда.

— На такие штуки он мастер, — засмеялся Хусан.

— ...да еще и с верблюдом и этой... странной собакой, — продолжала Джаннат.

В это время из дома посыпались все остальные домочадцы — Карим, Сапарбиби — оба постаревшие и совсем седые. Еще выскочил какой-то незнакомый мужчина и маленькая девочка лет девяти.

— Айгюль, — обрадовался я.

Но девочка отступила и, застеснявшись, ухватилась за платье Сапарбиби.

— Не Айгюль, — засмеялась та, — Айгюль живет с мужем. А это Ниса — дочка Джаннат и Хусана.

— Сколько же времени тебя не было? — повторял Карим. — Где же тебя носило?

— Меня не было всего два года, ата. Что такое два года?

— Не два, а шестнадцать. Где же так течет время, что за год проживаешь восемь лет?

Вот тогда я почувствовал слабость в ногах и отвратительное ощущение в животе. Но разум отказывался поверить, что один день в Ираме украл у меня четырнадцать лет жизни. Только когда Карим подтолкнул ко мне незнакомого мужчину со словами: «Азиз, поздоровайся с братом», только тогда я понял, что все это происходит в действительности.

Азиз выше меня на голову и намного шире в плечах. Он отрастил усы, пышные огромные усы. Лоб пересекли морщины, и мелкая сетка залегла в уголках глаз.

— Здравствуй, шайтан, — хлопнул он меня по плечу. — Точно шайтан, все такой же бледный и совсем не изменился.

«Зато все остальные изменились», — подумал я. — «Только Рамади остался прежним, ослы живут долго».

Все остальное я помню не очень хорошо. Меня обнимали, тискали, задавали десятки вопросов, на которые я не успевал отвечать. Делились своими новостями. О печальной судьбе Хасана они узнали от караванщиков, и мне не пришлось стать посланником дурной вести. Еще я очень сожалел о том, что не успел никому купить подарки — ведь все случилось так неожиданно. Но оказалось, что на спине Ханым были привязаны два больших тюка, туго набитые подарками из Ирама. Когда я открыл их, то понял, что джинны всегда знают больше, чем человек: не был позабыт никто из семьи, и даже нашлось кое-что для маленькой Нисы, о существовании которой я даже не знал. Словом, джинн возместил то, что был мне должен.

Вырвавшись из объятий, я заметил, что на запястье правой руки намотаны четки. Честно говоря, в суете я даже позабыл о них и только теперь сумел рассмотреть при свете дня. Подсказка джинна, возможно, была достаточно прозрачной, но я так и не понял, в чем ее суть. Четки были собраны из больших зеленоватых камней с темными прожилками, с пышной шелковой кистью. От их тяжести рука даже немного занемела, и когда я их размотал, то вдруг понял, что предмет этот хорошо мне знаком. Что я знаю каждую выбоину и каждую неровность в этих бусинах. Пальцы помнили их, но я сам был уверен, что никогда в жизни не видел эти четки.

Пальцы помнят их. Я перебираю тяжелые прохладные бусины и ожидаю, что вот-вот увижу сияние, открывающее истину. Что разорвется завеса забвения, и я найду связь между зеленоватым камнем и своей настоящей жизнью. Но ничего не происходит. И тогда я понимаю, что просто в комнате не хватает света, и одна лишь масляная лампа своим тусклым огоньком не может осветить для меня прошлое. Но второй лампы здесь нет, за ней нужно идти в дом. А кто я такой, чтобы нарушать покой этих добрых людей?

Я оглядываю комнату и решаю посмотреть, что же такое лежит в мешках. Может быть, там найдется какая-то лампа? Но вместо лампы я нахожу множество индийских благовоний. От палочек толку нет, но вот черные конусы с фитилем сверху должны гореть не хуже лампы. Во всяком случае, мне так кажется. Я зажигаю сразу пять штук — они действительно дают свет как пять ламп, но удушающий запах корицы и других специй быстро заполняет комнату, и скоро становится невозможно дышать. К тому же они трещат и разбрызгивают черную субстанцию. Глаза слезятся. Я чихаю, кашляю и почти вслепую дую на эти проклятые благовония, созданные, как видно, не для блаженства, а для удушения честных мусульман.

Моя глупость не проходит даром — весь стол и бумага усеяны жирными черными каплями, похожими на воск.

Но мне нужен свет. Не знаю, почему засело в голове навязчивое желание, не понимаю, откуда оно взялось, ведь я всегда умел писать при тусклом свете одной лампы, и зрение у меня хорошее. Но вот сейчас необходим яркий свет, как погибающему от жажды нужна вода. И желание настолько непреодолимо, что я срываюсь с места и тороплюсь во двор. Что же мне там нужно? Немного: кусок сырого хлопка и