Абандон. Брошенный город - Блейк Крауч

Молли Мэдсен сидела у эркерного окна с кусочком шоколадного торта из рождественской корзинки Кёртисов, глядя вниз, на необычайно оживленную Мейн-стрит. Такого скопления людей в одном месте она давно уже не видела – целые семьи тянулись на север по глубокому снегу. Многие застегивали на ходу дождевики и пальто и натягивали рукавицы, и на всех лицах лежало одно и то же выражение: смятение и испуг.

Внимание Мэдсен отвлекли шаги в коридоре, за которыми последовал осторожный стук в дверь. Она поднялась с дивана, прошла босиком через комнату и открыла дверь. В коридоре, закутавшись в белую шерстяную накидку, стояла молодая блондинка.

– Чем могу помочь? – спросила ее Молли.

* * *

Лана заметила, что под тонкой простыней, которую хозяйка номера набросила на плечи как шаль, на ней ничего нет.

Не раз и не два, бросая взгляд через улицу, Хартман видела эту женщину у эркерного окна дома напротив и находила ее красивой. Но вблизи Молли Мэдсен выглядела изнуренной, а ее расширенные зрачки выдавали злоупотребление лауданумом. Кожа ее, не знающая солнца все пять лет добровольного заключения в комнате № 6, приобрела тот серый оттенок, что бывает у мертвого зуба; черные как смоль волосы спадали до талии, но поредели на макушке, где под ними просвечивал череп, и украсились серебряными нитями. Между волосиками на руках ползали вши.

Воняло в комнате хуже, чем в бараке, – порчеными продуктами, апельсинами и несвежим, выдохшимся парфюмом.

– Вы – пианистка, – сказала Молли и улыбнулась. Лана заметила, что губы ее испачканы шоколадной глазурью, а между гнилыми зубами застрял кусочек торта. – Нам с Джеком нравится сидеть у окна и слушать вас. Музыка так увлекает… Я всегда хорошо под нее засыпаю. Вы ведь сегодня играли Бетховена?

Лана сунула руку под накидку и достала карандаш. Глядя на светло-коричневую дверную раму, она пыталась вызвать слова, долгое время жившие только в безопасном мире ее мыслей. Жанщина уже не помнила, когда в последний раз писала что-нибудь, но вспомнить буквы оказалось легче, чем набраться храбрости и воспроизвести их после трех лет молчания и отсутствия непосредственного общения с другими людьми – с той рождественской ночи в Санта-Фе.

– Вы не можете говорить? – спросила Мэдсен.

Лана подняла голову и усилием воли заставила себя ответить на взгляд взглядом. Не снимая перчатки, она поднесла кончик карандаша к дереву и заметила, что ее пальцы дрожат.

Прочитав короткое сообщение на дверной раме, Молли сказала:

– Правильно – Энглер. Миссис Джек Энглер. Почему я должна пойти с вами?

Пианистка написала ответ. Общение с другим человеком, даже вот такое, было для нее чем-то непривычным, странным. Слишком долго ее голосом было пианино.

«Происходит что-то ужасное», – нацарапала она.

– Но… я не могу уйти, – сказала, прочитав это, Мэдсен. – Джек должен вот-вот приехать, и что ему делать, если он меня не застанет? Нет, мне нужно быть здесь и встретить его. Понимаете?

По коридору пронесся сквозняк. Импровизированная шаль Молли колыхнулась и распахнулась, и Лана заметила, что ее соски отвердели от холода.

«Оставьте записку», – написала она.

– А если он ее не найдет? – возразила Мэдсен. – Джек очень расстроится, если меня не будет. Он такой заботливый… Нет, думаю, я подожду его здесь, в номере. Но спасибо за приглашение. Мы пойдем вместе, когда он вернется. И где будет этот бал?

Пианистка покачала головой, и глаза ее наполнились слезами.

– Знаете, у меня для такого случая есть замечательное платье. Розовое, вечернее, – сказала хозяйка комнаты. – В Сан-Франциско Джек в первый раз увидел меня именно в нем. Увидел и сразу решил, что он должен меня получить… Не желаете взглянуть на фотографию моего супруга? Уверена, красивее мужчины вы еще не видели…

Лана попыталась схватить ее за руку и вытащить в коридор, но Молли отступила за порог и захлопнула дверь.