Абандон. Брошенный город - Блейк Крауч

Сара выслушала дочь, покусывая нижнюю губу.

– Милая, это все благородно, но тебе понадобятся годы, чтобы восстановить потраченные сбережения и снова стать на ноги.

– Пусть так.

– Уверена? Ты точно все твердо решила?

Эбигейл осушила бокал.

– Сегодня утром я пробежалась до Бруклинского моста. И там, на его середине, бросила ключ от шахты в Ист-ривер. Так что да, мама, я твердо все решила.

Они почти прикончили бутылку. Журналистка ощущала приятную расслабленность, сидя на солнышке и наслаждаясь городской жарой, но когда мимо пролетел автобус, она мысленно перенеслась в ту снежную ночь в пансионе, с Лоренсом, и вспомнила его рассказ о странном видении – летних днях в Колорадо, проведенных с ней и внуками, которых у него никогда не было и не будет. Злость на отца у нее еще осталась. Много злости. Девушка не знала, сможет ли когда-нибудь избавиться от нее полностью, однако теперь в ее душе появилось место для чего-то еще. Для того, что не мучит тебя ночами и не отталкивает хороших людей.

А еще она надеялась, что там, в той огромной разветвленной пещере, где упокоился ее отец, ему не было страшно и что в конце, освободившись от леденящей тьмы, он все же нашел путь в то колорадское лето и к тому человеку, каким мог бы быть.

Если все время вечно присутствует,

Все время неискупимо.

Т. С. Элиот[37]

Через гроты и туннели холодного и молчаливого подземелья он возвращается – невероятно! – в крипту Абандона.

Тающий свет фонаря натыкается на железную дверь – со следами штурма, но по-прежнему закрытую.

Она не пришла.

Боль разочарования режет глубже, чем Лоренс мог представить, хотя он и готовился к этому, предупреждал себя, что она не предусмотрела варианта, при котором он вернется в пещеру. Он сам не предусмотрел его, полагая, что свет погаснет раньше и он умрет от жажды, затерявшись в гранитных внутренностях горы.

Лоренс отворачивается от двери и бредет в глубь пещеры, среди костей, боясь, что свет вот-вот погаснет и ему не удастся даже выбрать место последнего упокоения.

Решение приходит быстро. Он находит место у стены, рядом со скелетом с блондинистыми волосами, закутанным в лохмотья шерстяной кофты и прикорнувшим на каменном полу. Потемневший череп лежит на левой плечевой кости. Глория смотрит на последнее пламя последнего фонаря, мигающего посередине пещеры.

«Неужели только я одна осталась? – думает она. – Уже давно никто не подавал и звука…»

Угольная нефть почти догорела. Батарейки почти выдохлись. Они ждут, когда наступит тьма, и каждый миг ожидания еще хранит надежду.

Пламя поедает фитиль. Фонарь гаснет.

Лоренс снимает фонарь, смотрит на лампочку, и свет слабеет у него на глазах.

Скоро останется только мерцание вольфрамовых нитей, фитиля этого фонаря, а потом – ничего.

Он медленно вдыхает… медленно выдыхает… пытается успокоить себя мыслью о том, что так и должно быть, что есть определенная справедливость в том, что ему суждено умереть в плену горы, рядом с предметами его страсти, но это не приносит облегчения. Утешает лишь то, что дочь в безопасности. Жаль только, что суровая правда тех слов, сказанных Эбби перед ее уходом, так и осталась единственным достойным моментом его жизни.

Время тянется во мраке.

Они дрожат от ужаса и бессилия, думая, что жаждут смерти, но желая лишь освобождения от этого одиночества, от наступающего безумия, от ожидания подкрадывающегося в темноте конца.

Лоренс скидывает лямку, расстегивает рюкзак дочери, достает бутылки с водой, наполненные у подземного озера, и ставит их на пол рядом. Потом берет одну из них, откручивает крышку и переворачивает. Опустошив обе бутылки, бросает их подальше и слышит, как они бьются о камень.

Глория и Лоренс смотрят в темноту, думая о сыне и дочери, которых никогда уже не увидят. Их образы стоят перед глазами – живые, словно выложенные мозаикой чистейшей красоты и невыносимой печали.

Она бежит за своим малышом по альпийской лужайке. Солнечные лучи путаются в его рыжих волосах, и его звонкий смех разносится эхом, когда она щекочет его под мышками.

Его дочурка сидит у него на коленях, переворачивая страницы какой-то давно забытой книги, слова которой придавили бы его, если б только он смог их вспомнить.

Оба, каждый по-своему, думают: это и есть ад – полная утрата всех тех мгновений совершенства, что прошли незамеченными, невоспринятыми.

В настоящей тьме у времени нет меры.

Оно уходит, плетется и намекает на ужас вечности.

Лоренс складывает рюкзак в подобие подушки и ложится рядом с костями Глории, чье истерзанное сердце перестает биться.