Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

Суламов едва заметно напрягся, но кивнул:

— Слушаюсь.

Андропов снова обратился к Родионову — зрачки за линзами казались холоднее обычного:

— Вы, Родионов, сформируйте группу. Небольшую. Надёжную. Найдите мне всё, что есть, об Ордынцеве. Мне докладывали о нём… странные вещи.

— Какого рода? — осторожно уточнил следователь.

Юрий Владимирович поморщился:

— Это неважно. Докладывайте лично мне. Если возникнут проблемы — любые, сообщайте в мою приёмную с кодовым словом «Хронос». Понятно?

— Так точно.

— Свободны, — бросил он, уже склоняясь над бумагами.

Родионов и Суламов вышли, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую створку двери. В приёмной молодой адъютант деловито перебирал документы, делая вид, что не замечает их. Офицеры молча покинули помещение приёмной, прошли по длинному коридору до лестницы, и только на площадке между этажами полковник позволил себе глубокий вздох.

— Что ж, капитан, поздравляю, — проговорил он, не глядя на спутника. — Теперь это полностью твоё дело.

В интонации не было ни зависти, ни раздражения — только усталость и, возможно, облегчение.

— Я бы предпочёл работать с вами, — искренне отозвался Родионов.

— Нет, — Суламов покачал головой. — Решение правильное. Если что-то пойдёт не так… лучше, чтобы в центре был один человек, а не два.

Он помолчал, затем добавил тише:

— Будь осторожен с Ордынцевым. Если им интересуется сам Юрий Владимирович — значит, дело серьёзнее, чем мы думали.

Разошлись они у кабинета полковника — тот остался работать, а Родионов спустился к себе, обдумывая, кого включить в следственную группу и с чего начать.

Оставшись один, Андропов некоторое время сидел неподвижно. Черты лица, только что бесстрастные, обрели выражение сдержанной ярости. Он резко встал, подошёл к окну и уставился на площадь Дзержинского внизу.

Люди отсюда казались мелкими фигурками, спешащими по своим нуждам, не подозревающими о том, что происходит за стенами этого здания. Да и откуда им было знать о предательстве внутри системы, которую он выстраивал годами?

Председатель мысленно соединил точки: Первое управление, Литарина, Ордынцев из ЦК — связь проходила через все уровни, соединяя смерти, притоны, деньги и центры принятия решений.

Юрий Владимирович вернулся на рабочее место, взял один из снимков — женщина с прямой спиной и мужчина с сединой. Долго вглядывался в фото.

Затем с силой ударил кулаком по столешнице — листы бумаги разлетелись, несколько фотокарточек спланировали на пол. В этом жесте не было истерики — только ледяной, расчётливый гнев человека, привыкшего контролировать не только собственные эмоции, но и чужие жизни.

— Прямо под носом, — процедил он сквозь зубы. — Прямо у меня под носом.

Он наклонился, подбирая упавшие листы. Движения снова стали размеренными, но внутри продолжала кипеть ярость. Не из-за существования борделей — это было бы наивно. А из-за того, что его люди, те, кому он доверял, создали целую систему не для сбора разведданных, не для безопасности государства, а ради банальной наживы.

Личное предательство. Удар от тех, кого он считал своими.

Председатель расправил бумаги, аккуратно сложил снимки в папку. Гнев утих, уступив место трезвому расчёту. Он даст им ещё немного времени, позволит поиграть в свою игру. Пусть думают, что они в безопасности. Пусть Литарина продолжает встречи с Ордынцевым. Пусть деньги текут по налаженным каналам.

А тем временем Родионов будет копать. Собирать доказательства. Выявлять связи. Составлять полную картину.

И когда придёт время — он уничтожит их всех одним ударом.

Андропов взял трубку внутреннего телефона:

— Соедините меня с архивом. И принесите личное досье Литариной. Немедленно.

Он положил трубку и снова подошёл к окну. На улице начал падать снег — крупные хлопья кружились в воздухе, медленно опускаясь на площадь, на памятник Дзержинскому, на крыши чёрных служебных автомобилей.

Родионов сидел в своей рабочей комнате на третьем этаже Лубянки, окружённый стопками папок и густым сигаретным дымом. Форточка была приоткрыта, но январская стужа не справлялась с тяжёлым воздухом. После встречи с Андроповым прошло меньше суток, а он уже успел запросить и получить личное досье Ордынцева — оперативность, говорившая о серьёзности задания. Картонная папка лежала перед ним — тонкая, с выцветшим грифом «секретно».

Он затушил окурок в переполненной пепельнице и потянулся было к новой сигарете, но остановился. Надо сохранять ясность мысли. Взгляд скользнул по тесной комнатке — одно узкое оконце, голые стены с календарём и портретом Дзержинского. Письменный стол, два стула для посетителей, сейфовый шкаф в углу. Разительный контраст с просторным кабинетом председателя.

Но настоящая работа делается здесь, в таких клетушках, среди бумажной пыли и табачного чада. Следователь выпрямился и раскрыл обложку папки.

Первый лист — стандартная анкета. «Ордынцев Георгий Савельевич, 1920 года рождения, уроженец города Ленинграда, член ВКП(б) с 1942 года…» Привычные для номенклатурного работника данные: русский, высшее образование. Не женат, детей нет. Графа «награды» пуста — ни одного ордена, ни одной медали. Странно для человека его возраста, пережившего войну.

Капитан нахмурился, вглядываясь в послужной список. Что-то не сходилось. Никакой работы в тылу во время войны, никакой постепенной партийной карьеры. Пустота до 1955 года, а затем сразу — должность в аппарате ЦК. В настоящее время — заведующий сектором отдела международных отношений ЦК КПСС. Как человек без опыта получил такое назначение?

Родионов взглянул на фотокарточку, приколотую к анкете — единственную в досье, датированную 1958 годом. Какой-то приём, возможно посольский. Высокий худощавый мужчина с идеальной осанкой, в безупречно сидящем костюме. Типичный партийный работник: строгий галстук, причёска с пробором. Но было в нём что-то неуловимо чужое. Может быть, слишком прямая осанка? Или выражение лица — спокойное, но с затаённым превосходством, несвойственным советскому чиновнику? И глаза — необычайно светлые, почти прозрачные даже на чёрно-белом кадре. Они смотрели прямо на зрителя, и в них читалось что-то чужеродное, нечеловеческое.

Следователь почувствовал непроизвольный холодок на спине. Он повидал немало преступников, шпионов, предателей, но никогда не испытывал подобного ощущения от карточки в казённой папке.

Отложил фотографию и вернулся к бумагам. Пролистал характеристики, справки, выписки из протоколов — всё написано по шаблону, за казёнными формулировками не было реальной биографии. «Идейно выдержан… морально устойчив… активно участвует в общественной работе…» Пустые слова, маскирующие отсутствие сведений.

И вдруг взгляд зацепился за единственное конкретное объяснение.

В автобиографии Ордынцев писал: «С 1942 по 1955 год не работал ввиду тяжёлого заболевания». Тринадцать лет нетрудоспособности? Капитан пролистал дальше и нашёл справку, выданную в 1942 году. Диагноз замазан чёрными чернилами — строки, полностью покрытые цензорской кистью.

Но ещё более примечательно — до 1955 года этот человек носил фамилию Ордин, а не Ордынцев.

Родионов замер, перечитывая свидетельство о смене