Фантомные боли - Люсинда Берри

– Просто ума не приложу. Почему она настолько не похожа на Элизабет?

Я бы отдала все, лишь бы стать похожей на Элизабет, и стремилась к этому не меньше, чем ненавидела себя. Все вечно восхищались нашим сходством, словно мы один человек и живем в своем отдельном мире, – но только это последнее и было правдой. Мы жили в своем мире, потому что она единственная меня понимала, однако были полной противоположностью друг другу.

Элизабет родилась со стальным панцирем на сердце, который защищал ее от всякого зла. У меня же, напротив, полностью отсутствовала защита и даже хоть какие-то границы, отделяющие меня от других. У нее была броня, а мои тело и душа никогда мне не принадлежали – в них мог вторгнуться кто угодно. Во мне не осталось ни единой неоскверненной клеточки.

Я росла, восхищаясь Элизабет и поражаясь ее неуязвимости. Это началось еще у матери с ее дорогими друзьями, но продолжалось и после того, как нас от нее забрали и отдали в опеку Рутам. Она была крепкая и сильная, полная стойкости и мужества. Ничто не могло пробить ее защиту. Я понятия не имела, как это ей удается, и отчаянно пыталась подражать ей, – но тщетно. Даже приблизиться не могла.

В тот вечер я убила ее, но вовсе не собиралась становиться ею. Это произошло само собой, почти случайно. Лежа на ее мертвом теле, распростертом на обочине дороги, я сокрушалась, что убила единственную, кого любила, кого боготворила и в ком нуждалась; единственную, кто любил меня больше всего на свете. Я не могла ни представить себе жизнь без Элизабет, ни взять на себя ответственность за ее смерть. Невыносимо было признать, что она мертва, – вот почему, когда полицейский спросил мое имя, я ответила: «Элизабет».

Память возвращалась по кусочкам. Я по-прежнему не могла вспомнить ничего о днях после ее смерти. Но помнила, как, стоя у могилы после похорон, осознала, что все считают мертвой меня. Все, ничуть не сомневаясь, поверили, что я – Элизабет. Я одна знала правду, и меня осенило, что можно жить дальше, оставаясь ею. Если я не проболтаюсь, никто и не догадается. Сказала себе, что это дар нам обеим: мне больше не нужно быть собой, а Элизабет продолжит жить во мне.

Я без всяких усилий вошла в роль Элизабет. Это было просто и не потребовало от меня ни малейших усилий, потому что я изучала ее с самого раннего детства и знала о ней абсолютно все – как она слегка наклоняет голову влево, когда смеется, как высовывает кончик языка, когда сосредотачивается. Все равно что снова открыть любимую книгу. Превратиться в нее не потребовало особых усилий, и очень скоро выяснилось, что мне нравится быть ею. Это оказалось приятно – гораздо приятнее, чем быть собой.

Не учла я только одного: Эмили никуда не делась. Я похоронила себя под камнем, на котором значилось мое имя, но не умерла. Я отказывалась просто исчезнуть и стать Элизабет. Между нами шла постоянная борьба. На первой сессии с доктором Ларсоном после поездки на кладбище он объяснил эту борьбу «диссоциативной фугой», из-за которой я стала другой личностью, сохранив при этом свою. Он объяснял это, считая меня Элизабет, – я не испытывала и смутного порыва открыть ему правду, в отличие от Лизы. Доктор Ларсон назвал эту самую фугу измененным состоянием и одним из симптомов диссоциативного расстройства.

В тот раз я опять ничего не поняла из его объяснений – стоило бы расспросить Лизу, но это было невозможно. Осознав истинное положение дел, я поняла, что она единственная, кто способен обо всем догадаться, а значит, увы, придется держаться от нее подальше. Но, как часто повторяла Элизабет, иногда приходится идти на жертвы, чтобы получить то, что хочешь, и ради своей свободы я решилась пожертвовать беседами с Лизой.

Доктор Ларсон воодушевился и преисполнился надежд на мое полное выздоровление. Несколько недель мы с ним работали над преодолением диссоциативной фуги – он называл это «восстановлением конгруэнтности» и «выходом из измененного состояния» и уверял, что если я буду следовать его рекомендациям и верить себе, то смогу начать новую полноценную жизнь. Для этого требовалось оплакать смерть Эмили и осознать причины, по которым я воображала ее живой. Доктор Ларсон определил задачей лечения обретение целостности, я же поставила себе задачу окончательно избавиться от Эмили.

Я была готова на все, лишь бы похоронить ее, выйти из больницы и жить дальше как Элизабет, оставив себя прежнюю позади. Я выполнила все предписания доктора Ларсона: написала ей прощальное письмо и прочла его перед группой, говорила пустому стулу, на котором якобы сидела она, как любила ее, потом молотила кулаками по подушке и кричала, давая волю гневу, и наконец, под гипнозом, представила, как отпускаю ее руку и прощаюсь с ней навсегда. Доктор Ларсон обещал мне новую жизнь, и я верила, что это возможно – пока Эмили лежит в могиле. Лишь бы только она там и оставалась.

Когда меня выписывали, никого из тех, кто начинал со мной, в больнице уже не было, но перед моей прощальной вечеринкой в общей комнате я подслушала, как Полли говорила другим сестрам, что Шелли вернется на следующий день. Она совершила попытку самоубийства – заперлась в гараже, сидя в машине с работающим двигателем. Мне стало жаль ее, и я поклялась себе никогда больше не возвращаться в психушку.

Томас вместе с Бобом и Далилой пришли на мою вечеринку. Теперь я любила его еще сильнее, чем раньше. Мы больше не говорили о прошлом и начали планировать наше будущее – он то и дело намекал на брак. Боб и Далила радовались за меня не меньше, чем когда я закончила школу. Боб принес букет цветов, а Далила – красивую книгу с мотивирующими изречениями. Сестры скинулись на торт с надписью розовым кремом: «Поздравляем!» Но никто так не гордился мной, как я сама.

Прошло пять дней после моей выписки. Я сидела в своей новой спальне в нашей с Розой квартире – она выписалась на две недели раньше и уже успела обставить ее и обжиться. Ее мать полностью обеспечила нас всем необходимым и оплатила аренду вперед. Это означало, что теперь можно не работать и полностью сосредоточиться на учебе. Мне